Низкие бугры длинных бараков тянулись один за другим двумя рядами; мокрые почернелые стены и крыши, поблескивающие в свете прожекторов, вырастали, казалось, из самой земли - такой же мокрой и черной. Силясь разорвать непроглядную пелену непогоды, фонарный свет висел сизым подрагивающим колпаком. Шестью тупыми клыками торчали из него сторожевые вышки; верхи были уже по-зимнему забиты досками и превращены в скворечни. Невдалеке теснился темный лес, пугающе близко подошедший к двум сторонам расчищенного прямоугольника зоны; даже сейчас, за две минуты до побудки, он, казалось, только и ждал момента, чтобы шумно нахлынуть и сомкнуться над вышками, как смыкается тяжелая вода над растопыренными пальцами утопленника...
Горюнов взглянул на часы и поднял брови. В ту же секунду дверь караулки распахнулась. Поигрывая железкой, солдат подошел к покосившемуся столбу и, придержав зачем-то левой рукой шапку, правой со всего маху ударил в рельсу.
- Ну, поехало, - пробормотал Горюнов. - Раз.
Дза-а-а-а-у-у-у-у!.. - раскатился второй удар. И третий: Дза-а-а-а-у-у-у-у!..
Тягучий звенящий звук летел над землей и растворялся в бесконечной череде дождя.
В ответ этому ноющему звону тяжело стукнула дверь дальнего барака, потом другого... еще, еще... Прошло две или три минуты, и вот уже темные потоки медленно, через силу начали вытекать из дверей в сизую дрожь непогоды, - темные, густые: так изливался бы стынущий вар из опрокинутой бадьи; мелкая - горохом - россыпь бледных лиц не могла придать потокам вара иллюзии очеловеченности.
Вздохнув, Горюнов накинул плащ-палатку, запер кабинет и, поигрывая ключами, спустился вниз.
Зона уже вся мелко шевелилась: вяло, неспешно, в том тягучем раздражающем нормального человека темпе, когда каждое, даже самое простое движение делается на три такта: посмотришь - мать честная, ну будто неживые. Так шевелится трава, прорастая, так копошится завшивленная рубаха на покойнике. Тут чуть двинется - там замрет... тут замрет - там колыхнется... блин, ну просто бы глаза не глядели!
Неохотно покидая вонючее нутряное тепло, контингент строился у бараков. Первые бригады тянулись к столовой.
Горюнов накинул капюшон и направился к навесу, под которым, укрывшись от дождя, покуривали нарядчики.
Семаков, как всегда, заливал.
- Я ее прижал: не ори, грю, сука! - горячим шепотом высвистывал Семаков, и если бы не тот факт, что его слушали пять ухмыляющихся мужиков, можно было бы подумать, что он рассказывает что-то по секрету. - Людей, грю, разбудишь! А она, слышь!.. - Он ликующе ударил себя кулаками по коленкам, отчего с тлеющего конца папиросы осыпались яркие искры. - Ладно, грит, только не в меня! Ты понял? А я грю: а в кого? В дядю Федю, что ли?
Нарядчики прыснули.
- Отставить! - бросил Горюнов, подкрепив слово решительным жестом. Значит, так. Грицай! Шестьдесят единиц на бетонный. Сейчас представитель подтянется, вместе отберете. И чтобы без этого! Чтобы не было потом: то не так, это не этак! Там не сучья рубить! Там которые кашу ели! Знаю я тебя!
- Шестьдесят единиц? - переспросил Грицай. - На бетонный? - Он затянулся и сдавленно проговорил, с каждым звуком выталкивая из горла клубок едкого дыма: - Понятно... Да уж, на бетонный-то покрепче надо... у них кран, что ли, опять гикнулся?
- Кран, - подтвердил Горюнов.
- Покрепче надо, - повторил Грицай. - Прошлый раз доходяг набрали - и что? Подавило только - и вся радость. Валятся они под этими плитами, как... - он с досадой сплюнул табачинку и спросил недоуменно: - Так а что шестьдесят? Что там шестьдесят? Сопли на кулак мотать. Туда по-хорошему-то пару сотен бы...
- Без пары сотен и делать нечего, - сипло встрял Семаков. - Гиблое дело!
- Отставить! Команда была - шестьдесят. Справятся!
- Ну, шестьдесят так шестьдесят, - хмуро согласился Грицай. - Нехай давит. По мне - так хоть бы всех их там передавило. Мороки меньше.
Семаков захохотал.
- Размечтался!
- Разговорчики! Отставить разговорчики. Ты, Кагалец, как вчера. И чтобы мне без этих, как его. Выработку надо давать, Кагалец, выработку. У тебя вторую неделю за полтинник не переваливает. Знаешь, чем это пахнет? наступал Горюнов. - Знаешь?
- А что без этих, товарищ капитан! - окрысился Кагалец. - Что без этих! Я сам за них валить стану? Трелевать стану сам? Не шевелятся, суки!
- Не шевелятся! А ты веди разъяснительную работу. Не шевелятся, потому что на пятисотграммовке сидят. Так ты разъясни бригадирам: будет выработка, переведем на девятьсот... жирку, мол, наберете, - Горюнов хохотнул. - По сознанию, по сознанию надо бить. По мозгам. Понимаешь?
- Я-то понимаю... Вот вы бы этой сволоте и били по мозгам, чем меня-то образовывать. Какое у них сознание? У собаки - и то больше... Все миндальничаем.
- Разговорчики!
- Ничего не разговорчики. Почему только двадцать процентов можно актировать? В восьмой бригаде половину пора сократить. Воздух бы стал чище.
