Кроме того, несчетно шляется мелкая сволочь, о благосостоянии которой он вынужден заботиться. Депутаты, министры, шефы налогового ведомства, общественные деятели, кутюрье, председатели благотворительных фондов, модные певички, кинозвезды... и каждому дай выиграть!.. А не дашь, начнется: те с налогами, эти с проверками... а кто только языком умеет чесать, тот немедленно измыслит какую-нибудь гнусность и тут же раззвонит...
Ладно, к делу... так где тут у нас решки?
- Господа, повторяю: билет номер тринадцать ставит на орла!
Топоруков взмахнул рукой - жужжа, пятак взмыл в пробираемый мелким ознобом воздух - и зазвенел о подиум.
Де-де-де-де-де-де-де...
Цезарь Самуилович наклонился.
- Решка!
Зал негромко ахнул.
- Решка! - повторил он, с сожалением разводя руками. - Желающие, как всегда, могут удостовериться. Вы проиграли, милейший. Как предпочитаете рассчитываться?
Тишина похрустывала напряженными шорохами... шарканьем... кто-то прошелестел: "У-у-у-ш-ш-ш-ш-с-с-с-с-с!".
Найденов пошевелил было негнущимся языком, но звук не родился.
- Карточки "Америкэн экспресс", золотая "виза", "Великий могол" и "Санги тилло" принимаем без ограничений, - уже тараторил Топоруков, расхаживая. Прикованный онемело следил за его перемещениями. - Все прочие после дополнительного подтверждения кредитоспособности. Разумеется, можно наличными. Акцептируем облигации шариатского земельного банка и... что вы молчите?
- Денег у меня нет, - пробормотал Найденов.
"Что он сказал?.. что он сказал?.. - шелестело по залу. - Простите, что он сказал?.."
Топоруков вежливо осклабился.
- На моей памяти вы третий участник кисмет-лотереи, которому хватает самообладания шутить столь серьезными вещами. Черный юмор... понимаю. Помните анекдот? Дочка спрашивает у отца: папа, папа, а почему мамочка так широко улыбается?.. Но шутки в сторону, уважаемый. Все не так весело, как вам кажется. Настройтесь на серьезный лад. Пятьсот тысяч таньга. Как прикажете получить?
Хватка ужаса была смертельной - свистя и хлюпая, воздух едва проникал в стиснутое призрачными лапами горло. Сердце трепыхалось, конвульсивно толкая по жилам последние капли крови. Он мог бы крикнуть: "Что вы делаете?! Вы не имеете права! Отпустите меня! Я не хочу умирать!.."
Но они только расхохочутся, наверное. И впрямь смешно - он сам сюда пришел... сам поднял руку, когда выпал шар с номером его билета... сам кивнул, когда черный старикашка потребовал согласия на все условия лотереи. Мог бы отказаться - а он кивнул. И сказал: "Да! Да! Я согласен!.." Сам поднялся на подиум, сам опустился на стальное ложе, сам позволил пристегнуть себя... баран!..
Этого нельзя было пережить.
Найденов пошевелил белыми губами. Он хотел сказать: "Отпустите меня скорее... я сейчас умру... я не шучу!.." И вдруг с последней ясностью понял, что его не отпустят. Новая, последняя волна страха - от которой сердце должно было остановиться - накатила на него. Однако вместо того, чтобы умереть или по крайней мере потерять сознание, Найденов перестал что бы то ни было чувствовать. Что-то хрупнуло в горле - и воздух снова потек в легкие, и сердце, тяжело ухая, все же исправно продолжило свою работу, тем самым в который раз доказывая, что человек устроен не сложнее лампочки: чем больше напряжение, тем ярче накал, но это только до поры до времени, а потом - пок! - и как ни нагнетай, уже ничего не видно.
- Нет у меня денег, - грубо сказал Найденов. - Не въезжаешь? Нет денег. Давай руби, чего там.
Он сам сюда пришел, и нечего было сказать в свою защиту.
Его срок истекал. Но еще не истек. Картинно разводя руками, Топоруков медленно поворачивался к залу. Это движение тянулось и тянулось, и грозило продлиться еще по крайней мере восьмую долю секунды. Все это время нужно было о чем-то думать. Вспомнив стремительное падение гильотинного лезвия, Найденов рассудил, что боль не должна оказаться долгой. Почему-то подумалось, что это будет похоже на внезапное пробуждение. Кто-то в белом на цыпочках подошел к постели, звонко хлопнул в ладоши над самым ухом - ты вздрогнул и открыл глаза. Нож упадет - и он проснется. Мысли пролетали медленными молниями, огненными росчерками связывая напоследок землю с небесами. Он проснется, но Настя не узнает об этом. Настя исчезнет. И все исчезнет. И уже не будет иметь значения, существует он или нет. Если нет ничего, то какая разница? Она была права. Да ладно. Ну и что. Кто же знал. И потом: например, Лавуазье. Подумаешь. И ничего. Председатель трибунала заявил, что республика не нуждается в ученых. Тоже, в сущности, попал как кур в ощип. Антуан Лоран Лавуазье. Но просил проследить: если отрубленная голова подмигнет правым глазом, палач должен сообщить академикам, что в ней, отрубленной, некоторое время сохраняется мысль и воля. Однако катюга только хмыкнул: мол, если б было иначе, ему не пришлось бы каждую неделю тратить восемь су на новую корзину - старые, обгрызенные падающими в них головами, приходят в негодность...
