Этот вопрос можно было воспринять как попытку пошутить, но водитель даже не улыбнулся. Он почему-то медлил с ответом; в молчании они свернули в боковой проезд, преодолели заставленный четырехколесной рухлядью лабиринт внутридворовых проездов и со скрипом остановились около подъезда, в котором жил Глеб. При их появлении с крылечка спрыгнул и струящейся черной молнией исчез за углом пушистый кот, до рассвета выбравшийся на улицу встречать весну.
— Я — нет, не ищу, — наконец-то ответил на вопрос Глеба водитель. — Другие ищут, а я нет.
— А что так? — спросил Сиверов.
Водитель снова повернул к нему круглое лицо и с улыбкой, которая показалась Глебу совершенно неуместной, объявил:
— Я не ищу клад, потому что я его охраняю.
Прозрачная океанская волна с тихим шорохом набегала на белый песок. В нескольких метрах от берега вода была зеленовато-голубой, а дальше, за прибрежной отмелью, отливала ультрамарином, таким чистым, что цвет казался неестественным. Так рисуют море дети и неумелые живописцы; такой цвет можно увидеть на фотообоях или на иллюстрации в рекламном проспекте, расписывающем прелести очередного туристического рая. Но в природе такой цвет не встретишь никогда — так, по крайней мере, привыкло считать подавляющее большинство жителей средней полосы России, никогда не бывавшее на берегу океана в тропических широтах.
Над пляжем, эффектно контрастируя с темной зеленью королевских пальм и пронзительной голубизной безоблачного неба, возвышались белоснежные корпуса отеля. Их зализанные, скошенные назад очертания вызывали ассоциацию с палубной надстройкой современного круизного лайнера; казалось, отель ждет лишь каприза какого-нибудь богатого постояльца, чтобы, сбросив надоевшие оковы суши, величественно и плавно выйти в открытое море.
Построенные из стали и поляризованного стекла этажи были опоясаны бесконечными, плавно струящимися лентами лоджий. В одной из них, удобно раскинувшись в шезлонге, сидел пожилой мужчина в белом тропическом костюме. Короткие рукава рубашки открывали загорелые, не слишком мускулистые, но все еще крепкие руки. Налетавший с моря ветерок шевелил темные с проседью волосы, в зеркальных стеклах солнцезащитных очков отражались океанская даль, кроны пальм и причал с яхтами, катамаранами, скутерами и прочей плавучей дребеденью, которая в изобилии водится в любом людном местечке любого побережья. Полосатые пляжные зонтики, почти идеально ровными рядами расставленные на принадлежавшем отелю пляже, с высоты седьмого этажа напоминали любовно ухоженную каким-то чокнутым ботаником плантацию поганок. Над зонтиками с протяжными скрипучими воплями парили на широко распахнутых крыльях жирные чайки; некоторые из них сидели на воде, покачиваясь на волнах, как поплавки, но большинство бродило по пляжу между шезлонгами, выпрашивая подачки и поминутно затевая шумные потасовки из-за кусочка печенья или горсти арахиса, брошенной кем-нибудь из туристов. На некотором удалении от берега — разумеется, не слишком далеко — синеву медленно чертили разноцветные паруса взятых напрокат яхт. Со стороны пляжа долетали обрывки музыки, смех и азартный визг какого-то дитяти, сражающегося на мелководье с надувной акулой, которая была почти вдвое крупнее его самого.
На легком столике у локтя сидевшего в шезлонге человека стоял запотевший высокий стакан с коктейлем. Коктейль был безалкогольный; в первые дни своего пребывания здесь пожилой турист пробовал курить безникотиновые сигареты, но нашел это занятие пустой тратой денег, которая лишь расшатывает моральные устои и ослабляет силу воли: начинается все с безникотиновых сигарет, а кончается, как правило, сигаретами обыкновенными, поскольку изголодавшийся по настоящему табаку организм суррогатами не обманешь. По этой же причине обитатель одноместного люкса на седьмом этаже пятизвездочного отеля избегал спиртного: вообще-то, врач рекомендовал ему рюмочку хорошего коньяка для расширения сосудов, но тут была такая смертная скука, что за первой рюмочкой непременно последовала бы вторая, а за второй — третья.
Человек в лоджии взирал с высоты на размеренное течение пляжной жизни с равнодушной скукой, которая до сих пор не переросла в ненависть лишь благодаря закаленному и отточенному десятилетиями умению контролировать свои эмоции. Рядом со стаканом на столе обложкой кверху лежала открытая книга — «Отцы и дети» Тургенева, — тут же примостился мобильный телефон. Телефон молчал; за все время он не зазвонил ни разу. Человек в шезлонге ждал звонка; собственно, только этим он здесь и занимался. Телефон молчал уже не первый день и даже не первый месяц, но человек продолжал ждать. Он ждал, прекрасно понимая, что это ожидание может оказаться вечным, измученный сознанием своего полного бессилия что-либо изменить.
