«Мне тебя рекомендовали, — повторил он. — Думаю, ты догадываешься кто. Послужной список у тебя подходящий, и проверку ты прошел. Даже две проверки, если считать этого твоего напарника, Якушева. Ты ведь с ним уже разобрался? Ну вот, я так и думал. Хоронить ездил, да? Молодец. А куда девал? Что? В речку?! Чудак ты, ей-богу. Она ж через город течет, как раз с той стороны. Значит, не сегодня завтра приятель твой где-нибудь тут, в городе, вынырнет». — «Плевать», — сказал в ответ Глеб.
Ему действительно было плевать, найдут тело Якушева или нет. Гораздо сильнее его в тот момент волновало, по какой из двух ведущих в квадрат Б-7 дорог его отправит полковник Семашко.
Все стало понятно, когда полковник представился. Фамилия была Глебу знакома — ее упоминал покойный генерал Скориков, исповедуясь Федору Филипповичу в своих грехах. Офицер с такой фамилией служил в миротворческом контингенте на территории Абхазии и был одним из тех, кто обеспечивал беспрепятственный проход колонны Скорикова до российской границы. Он был человеком генерала Прохорова; судя по всему, отправляя сюда Глеба, Павел Петрович с самого начала планировал эту встречу. Ход мыслей генерал-лейтенанта был ясен. Полковник Семашко уже некоторое время испытывал острую нехватку личного состава: воскресших мертвецов, удовлетворяющих всем остальным требованиям, предъявляемым к охране «Барсучьей норы», даже в огромной России не так уж много. Оставалось только проверить, насколько агент по кличке Слепой соответствует этим высоким требованиям. Первым этапом проверки было убийство генерала Потапчука, вторым — совместная работа с Якушевым. Если бы Глеб попытался прямолинейно и честно отработать полученный аванс, а потом еще и дал бы Якушеву себя убить, о нем бы просто забыли, как об использованной салфетке: туда ему и дорога, раз на большее не способен, а нам дураков не надо, у нас своих девать некуда…
Что же до Зямы, Журавлева и прочих персонажей, которые в последнее время активизировали нехорошую возню вокруг квадрата Б-7, то со всей этой шушерой полковник Семашко мог разобраться самостоятельно: это была та самая работа, которую его «живые покойники» умели выполнять лучше любой другой. Судьба Василия Николаевича Зимина, предпринявшего вылазку в квадрат Б-7 в ту самую ночь, когда Глеб познакомился с полковником, служила тому доказательством.
Две недели карантина, во время которых биография Глеба проверялась со всех мыслимых и немыслимых точек зрения, оказались для него тяжелым испытанием. Он провел эти две недели, валяясь на узкой солдатской койке в каком-то бетонном склепе без единого окна, следя за ходом времени лишь по включениям и выключениям висевшей под потолком лампочки. Когда лампочка загоралась, наступало утро, когда гасла — ночь; так, по крайней мере, считал Глеб, хотя на самом деле все могло быть наоборот. Лампу могли включать ночью, а выключать с наступлением утра; охрана могла щелкать выключателем произвольно, через неравные промежутки времени, чтобы сбить с толку и вывести из строя биологические часы узника. И всякий раз, слыша скрежет отодвигаемого засова, Глеб внутренне готовился к тому, что вместо подноса с едой и питьем сейчас получит пулю в голову.
Но палач так и не пришел, из чего следовало, что липовая биография Слепого оказалась не по зубам даже генерал-лейтенанту Прохорову. Вместо палача в камеру явился полковник Семашко собственной персоной и произвел своеобразный ритуал, торжественно вручив Глебу портупею с кобурой, в которой лежал «стечкин», и стакан, до краев налитый слегка разбавленным водой медицинским спиртом. Глеб выпил залпом и туго перетянул талию широким офицерским ремнем, после чего полковник, хлопнув его по плечу, сказал: «Служи, солдат» — и вышел, оставив дверь камеры открытой настежь…
