Он прервал соединение и положил трубку на стол. Некоторое время он сидел неподвижно, уставившись в противоположную стену, на которой не было ничего примечательного, если не считать какой-то абстрактной картины, которая неизменно вызывала у него неприятную ассоциацию с прозекторской в разгар рабочего дня. Затем человек в кресле встрепенулся, словно пробудившись от долгого сна, энергично встал и отправился переодеться в европейский костюм. Настало самое время воскреснуть из мертвых и вернуться домой. Как его встретит Родина, Федор Филиппович Потапчук мог только гадать, но это уже не имело значения: замысел его осуществился, а жить вечно он не собирался.
Глеб сидел в машине и курил, поглядывая то на часы, то в сторону Боровицких ворот. Часы неумолимо отсчитывали время. Выкурив бог знает какую по счету сигарету, Слепой выбрался наружу и начал нервно прохаживаться вдоль машины. Ему вспомнились «Три мушкетера» — конкретно тот момент, когда Атос, Портос и Арамис прогуливались у парадного крыльца дворца герцога Ришелье, поджидая вызванного на приватную беседу с всесильным кардиналом д'Артаньяна. Разница заключалась лишь в том, что мушкетеров было трое и они худо-бедно могли рассчитывать, устроив с божьей помощью кровавую резню на ступенях и в сводчатых коридорах дворца, вызволить из беды своего не по годам шустрого приятеля-гасконца. Глеб Сиверов был один как перст, и в случае чего рассчитывать ему было не на что, даже если бы он вломился в Кремль на угнанном с военного парада танке.
Через ворота по одному и группами входили и выходили люди. За то время, что Глеб маялся у обочины, в Кремль въехали две машины с державными триколорами на номерных пластинах и еще три выехали оттуда. Всякий раз, заметив блеск ветрового стекла и отсвечивающие черным лаком борта, Глеб напрягался, но машины были не те. При этом Слепой превосходно понимал, что человека, которого он ждал, могли вывезти из Кремля на любой из них — на заднем сиденье, а то и вовсе в багажнике, и совсем не обязательно живым.
Впрочем, такой исход представлялся ему маловероятным. Там, в Кремле, сидел по-настоящему хороший, умный игрок. Эту партию он проиграл; ему предложили почетную ничью, и надо было быть законченным болваном, чтобы не принять такое предложение.
Глеб пошарил в пачке, выудил оттуда предпоследнюю сигарету, закурил и вернулся за руль, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Ему очень некстати вспомнилось: многие люди, начиная с обитающих в подвалах бомжей и кончая знаменитыми на весь свет писателями и философами, твердо уверены, что миром правят именно болваны. А если к власти случайно приходит деятель с приличным коэффициентом интеллектуального развития, он непременно оказывается кровавым маньяком, потому что нормальному, пристойному человеку на верхушке политической пирамиды просто не удержаться. Нужно быть либо послушной марионеткой в руках своего окружения — то бишь все тем же болваном, — либо держать упомянутое окружение, а заодно и всю страну в ежовых рукавицах…
Но даже не являясь ни идиотом, ни маньяком с руками по локоть в крови, человеку трудно сопротивляться вполне естественному желанию отомстить, ответить ударом на удар. Плотник, ударивший себя молотком по пальцу, швыряет этот молоток в угол с воистину нечеловеческой силой; больно споткнувшись о табуретку, мало кто устоит перед искушением хорошенько двинуть по ней непострадавшей ногой, ушибив и ее тоже. В таком поведении нет ничего от рационального мышления, и оно в равной степени свойственно как слесарю-сантехнику, так и профессору политологии.
Кроме того, с чисто процедурной точки зрения вторично похоронить уже числящегося в списках умерших человека гораздо проще, чем официально признать его живым и восстановить не только в звании (это бы еще куда ни шло, генералов у нас хватает, так что одним больше, одним меньше — разница невелика), но и в должности, которую уже занял кто-то, много лет подряд мечтавший о повышении.
Словом, отправляясь на прием к первому лицу страны, хороший знакомый Глеба Сиверова очень сильно рисковал. А уповать ему приходилось, увы, всего лишь на несколько торопливо исписанных от руки листков бумаги да на своевременные и энергичные действия давнего врага, генерала ЦРУ Уэбстера…
С юго-запада приползла тяжелая серая туча, погасив яростный блеск золоченых двуглавых орлов, оседлавших острые верхушки кремлевских башен. Глазам стало немного легче; воздух сделался плотным и влажным, а спустя еще четверть часа на горячем пыльном асфальте начали расплываться темные звездочки дождевых капель.
