Словом, список назначенных в рамках этого дела жертв стал на одну фамилию короче. Он был довольно длинным, и Глеб не без оснований подозревал, что вариант этого списка, хранящийся в сейфе генерал-лейтенанта Прохорова, длиннее по крайней мере на одно — его, Глеба Сиверова, — имя. И не надо было долго ломать голову, чтобы догадаться, кому будет отдан приказ о ликвидации агента по кличке Слепой. Вон он, храпит на соседней полке, с мишенью на лбу и разряженной «береттой» под мышкой — ликвидатор, суперагент… Экое, право, чучело! Удивительно, что генерал Прохоров доверил именно ему охрану интересов того таинственного и могущественного неформального объединения, которое Федор Филиппович, помнится, прямо, без иносказаний, называл масонской ложей…
О масонах Глеб знал в основном из полузабытого школьного курса истории, где о них упоминалось вскользь, да еще из художественной литературы — из «Войны и мира», например. Впрочем, людей, с которыми Слепому доводилось иметь дело сейчас, генерал Потапчук называл масонами просто за неимением лучшего термина: уж очень их методы напоминали то, как втихаря, без лишнего шума, но неизменно эффективно действовали пресловутые «вольные каменщики».
Другое слово, употребляемое генералом в отношении этой нигде не зарегистрированной, но почти всемогущей организации, было «профсоюз». С его слов выходило, что именно создание данного неформального объединения было главной причиной, по которой ныне действующему президенту некогда передали всю полноту исполнительной власти в раздираемой неурядицами, балансирующей на краю финансовой и политической пропасти стране. Именно он, будучи директором ФСБ, а затем и премьером, возродил и укрепил так называемое «позвонковое право» — систему взаимоотношений между силовыми структурами, которая позволяла улаживать поминутно возникающие разногласия путем простых телефонных переговоров, без бумажной волокиты и бесконечного перетягивания латаного-перелатаного политического одеяла. В «профсоюз», как это вскоре стало называться на жаргоне силовиков, вошли люди, занимающие ключевые посты, — те, кто обладал реальной возможностью без проволочек решать практические вопросы, молодые, энергичные и честолюбивые генералы и полковники. В стране, где добрых тридцать процентов экономики по сей день остается в тени, такая система управления оказалась наиболее эффективной, и за годы правления ее создателя «профсоюз» окреп и набрал невиданную силу.
Сила эта была так велика, что даже генерал Потапчук, который, по его собственному признанию, хранил в ящике рабочего стола Конституцию и сверялся с ней, когда требовалось принять непростое решение, не пытался ей противостоять. Во-первых, попытка противопоставить себя «профсоюзу» была равносильна самоубийству, а во-вторых, Федор Филиппович, как человек здравомыслящий, отдавал должное эффективности и несомненной полезности того, что со временем по многим признакам стало и впрямь напоминать масонскую ложу.
Да и кто стал бы с этим спорить? Если сравнить систему силовых структур со спрутом, «профсоюз» играл роль нервного центра, координирующего движения многочисленных щупалец — прокуратуры, ФСБ, милиции, суда, армии, ГУИН и множества других структур, о которых зачастую не принято упоминать вслух. Без такой координации все эти, традиционно конкурирующие и даже враждующие щупальца и впредь занимались бы выламыванием и выкручиванием друг друга, вместо того чтобы, как положено нормальным щупальцам, перемещать тело спрута в нужном направлении, а также хватать добычу и совать оную в ротовое отверстие.
Аппетит у спрута, надо отдать ему должное, был отличный. В качестве примера Федор Филиппович приводил возросшую ровно вдвое, с трех до шести процентов, ставку, которую банки брали за услуги по отмыванию денег. Лишние три процента, по его словам, уходили «крыше», функции которой раз и навсегда присвоил себе Кремль. Несмотря на явный состав преступления, Федор Филиппович относился к этому философски: бесполезно сетовать на то, что ты не в силах изменить. В России крали всегда, и громадные суммы, поглощаемые Кремлем, он воспринимал как плату за относительный порядок или хотя бы видимость порядка. «Настанет день, — говорил он, — и эти пауки непременно перегрызутся. Тогда мы окажем им посильную помощь, с тем чтобы в этой грызне их уцелело как можно меньше». А пока этот день не настал, генерал Потапчук, хотя и без особого восторга, вовсю пользовался возрожденным «телефонным правом», в два счета утрясая с коллегами из других ведомств вопросы, на решение которых раньше могло не хватить всей жизни.
