Прошло еще несколько минут. Личный помощник мэра, скорчившись на неудобной скамье в салоне, стрекотал клавишами ноутбука, изображая бурную деятельность; двое охранников, вывернув бычьи шеи, смотрели в иллюминаторы. Внизу по-прежнему до самого горизонта расстилался заснеженный лес; пилот, следуя указанию Губарева, вел свою керосинку над проселком. Потом откуда-то справа, со стороны города, вдруг вывернулась еще одна дорога, не обозначенная ни на одной карте, а главное, неплохо наезженная; вынырнув из леса, она влилась в проселок, как ручеек впадает в реку, и тот сразу перестал быть просто белой лентой извилистого снега. Две льдисто-серые колеи потянулись по нему, змеясь в обход бугров и впадин, а потом свернули на новую дорогу — узкую и прямую как стрела. Справа, со стороны города, она тоже была заметена снегом и девственно бела, а накатанная колея уходила налево, в глубь леса.
«Ловко, — подумал Губарев, пальцем показывая пилоту, куда лететь. — Вот эта прямая дорога — наверняка бетонка, когда-то проложенная военными. Ими тут весь лес изрезан. А эту бетонку я, кажется, даже знаю. Съезд с шоссе, помнится, перегорожен бетонным блоком, по бокам канавы — не объедешь. А главное, если смотреть с шоссе, видно, что по ней никто не ездит — снег, целина, одни птичьи следы. А они, гады, окольными путями, крюками, петлями, а потом раз — и на бетонке. А бетонка ведет к…»
Из-под полога нависающих над бетонкой облепленных снегом ветвей вдруг вышел какой-то человек. Он был одет в белый маскировочный балахон, и, если бы не темное пятно лица и черная лыжная шапочка, его действительно можно было не заметить. Человек был на лыжах; у Губарева мелькнула мысль, не один ли это из его потерявшихся «биатлонистов», и он, толкнув пилота в плечо, описал указательным пальцем окружность в горизонтальной плоскости. Пилот кивнул и начал разворачивать машину, постепенно снижаясь, пока верхушки деревьев не замелькали под самым брюхом вертолета.
Наконец Константин Захарович снова увидел «биатлониста». Пока вертолет разворачивался, тот уже успел снять лыжи и воткнуть их вертикально в снег. Он стоял широко расставив ноги в накатанной колее и держал в опущенных руках какой-то темный продолговатый предмет. На глазах у Губарева он плавным движением поднял эту штуковину, оказавшуюся выкрашенной в цвет хаки трубой, снял с переднего конца заглушку, поднял прицельную рамку и принял такую позу, что хоть ты картину с него пиши.
Предостерегающий крик застрял у Константина Захаровича в горле, но пилот обо всем догадался сам и попытался резким движением рукоятки увести машину в сторону. Увы, расстояние от стрелка до мишени было чересчур мало, а сама мишень слишком велика, чтобы эта попытка увернуться могла стать результативной. Задний конец трубы харкнул желтоватым дымом, и последнее, что увидел Губарев, был извилистый дымный след, протянувшийся снизу вверх — казалось, прямо ему в лицо.
О том, как погиб Сенатор, Глеб не думал вообще — с его точки зрения, думать тут было не о чем. Такая работа была по плечу любому, кто умеет отличить приклад от дула и готов нарушить заповедь, гласящую: «Не убий». Сенатор был из тех людей, которые наилучшим образом удовлетворяют определению «сволочь». Конечно, руководствуясь подобным критерием, убивать можно всех подряд, без разбора — нет, наверное, на свете человека, которого не считал бы сволочью хоть кто-нибудь. Дело тут было вовсе не в личных качествах Сенатора, а в масштабах его деятельности; откровенно говоря, убрать его не составило особого труда еще и потому, что Глеб давно числил этого человека в разряде своих потенциальных клиентов и понемногу накапливал информацию о нем и его привычках. Цели, поставленные перед собой Сенатором, а также методы, которыми он этих целей добивался, — словом, все, что Глеб о нем знал, неумолимо и неуклонно вело депутата Сенчукова к гибели. Генерал Потапчук ждал, по всей видимости, только подходящего стечения обстоятельств, при которых смерть Сенатора произвела бы наибольший эффект и принесла максимальную пользу. И хотя Прохоров его опередил, Глеб, стреляя в Сенатора, не испытал ничего, кроме удовлетворения от чисто выполненной работы, поскольку Сенатор был из тех людей, чья смерть делает мир вокруг заметно лучше и приятнее. И не так уж важно, по чьему приказу это произошло; в данном случае результат намного важнее.
