Майор Якушев наконец-то перестал демонстрировать свои столичные замашки, свернул карту, спрятал ее в сумку и, кажется, тоже задремал, свесив на грудь голову с торчащими из-под шапки сосульками бесцветных волос и алеющими, как стоп-сигналы в ночи, оттопыренными ушами. Автобус все полз сквозь серое, снежное утро, редкие снежинки скользили по грязному стеклу, и какое-то время Глеб от нечего делать предавался кощунственным размышлениям: интересно, каково Федору Филипповичу в загробной жизни? С учетом всех обстоятельств ему там должно быть довольно неуютно…
Потом на обочине опять промелькнул залепленный мокрым снегом знак, извещавший, что они въезжают в один из поселков, названия которых так потешали веселого майора, — Суслонгер. Якушев, который, оказывается, вовсе не спал, снова обернулся к Глебу и приказным тоном произнес: «Выходим здесь».
Сиверов не стал с ним препираться. В действиях майора была логика — пускай параноидальная, но неоспоримая. Допустив хотя бы теоретическую возможность слежки, следовало сделать очередной шаг и признать, что засада может поджидать их не только на железнодорожном вокзале в пункте назначения, но и на автобусной станции и в любом из промежуточных пунктов маршрута. За время пути их автобус обогнало не менее десятка машин; если предположить, что некто, оставаясь незамеченным, крутился около них и слышал, что они приобрели билеты до конечной станции, ему ничего не стоило поспешить вперед и организовать на месте торжественную встречу — как положено, с троекратным салютом в грудную клетку и контрольным выстрелом в затылок… С учетом всего этого и еще многого другого склонность майора Якушева к частым пересадкам с одного вида транспорта на другой следовало признать весьма полезной для здоровья.
Выходя из автобуса, майор споткнулся о стоявшую в проходе корзину, заставив дремавшего там петуха, а вслед за ним и его хозяйку разразиться громким кудахтаньем. Глеб ничего не сказал по этому поводу, хотя был уверен, что мстительный майор споткнулся не случайно.
Снаружи оказалось холодно, снежно и малолюдно. Автобус рыкнул, обдал их на прощанье облаком густого черного дыма и укатил, сразу же скрывшись из вида за углом какого-то бревенчатого, на очень высоком кирпичном фундаменте, лабаза.
— Что дальше? — спросил Глеб, поправляя на плече ремень сумки. — Пойдем искать магазин спорттоваров?
— Зачем? — озираясь по сторонам, рассеянно изумился майор.
— Лыжи покупать, — сказал Глеб. — Отсюда до места еще километров шестьдесят — семьдесят. Если не ошибиться с лыжной мазью, к вечеру как раз добежим. Перестраховщик ты, майор!
— Не умничай, — проворчал Якушев. — Лучше дерни где-нибудь тачку, у тебя это неплохо получается.
— Как же мне не умничать? — вздохнул Глеб. — Хоть кто-то из нас двоих должен работать головой! Ты же битый час разглядывал карту! Много здесь дорог? Трудно их перекрыть? Это тебе не Москва, Сан Саныч, тут до сих пор ржавая «копейка» человеку дороже жены, детей и тещи… А ты — «дернуть»… Через минуту после этого хозяин спохватится, через две позвонит в милицию, а через четверть часа они законопатят все щели. А если вы с Прохоровым правы и нас действительно хотят перехватить, то тут нам и каюк. Подстерегут в тихом месте, возьмут в коробочку, прижмут к обочине и кончат. Без проблем.
— Чем трепаться, предложил бы что-нибудь, — сердито проворчал майор и, подумав, добавил: — Раз такой умный.
— Вот еще, — сказал Глеб. — Кто у нас мозговой центр? Я уже предложил купить лыжи. Раз тебе это не подходит, думай сам. А я буду работать руками.
В подтверждение своих слов он махнул рукой, и проезжавший мимо зеленый микроавтобус «УАЗ» остановился, пронзительно, на весь поселок, скрипнув тормозными колодками. Сидевший за рулем тщедушный мужичонка с морщинистым, как печеное яблоко, кирпично-красным лицом, в лихо заломленной набок облезлой ушанке и засаленной, драной меховой безрукавке, приоткрыв дверь, поинтересовался, куда их подбросить.
— До города, земляк, — сказал Глеб. — А то мы на автобус чуток опоздали.
— А здесь тебе не город? — осведомился водитель и первым, не дожидаясь ответа, дробно рассмеялся над своей шуткой.
Разговаривал он, не вынимая из зубов папиросы, так что пепел с нее щедро сыпался ему на грудь, застревая в клочковатой овчине безрукавки и цепляясь за ворс клетчатой байковой рубахи.
— Вообще-то, я в ту сторону не собирался, — сообщил он, когда перестал смеяться. Вид у него сделался отсутствующий, задумчивый, как у всякого, кто пытается намекнуть, что возникшую проблему несложно решить путем небольшого денежного пожертвования. — Это ж получается без малого полторы сотни верст крюка…
— Так не бесплатно же, — в очередной раз блеснул сообразительностью Глеб. — Сколько скажешь, столько и заплатим.
— Хе, — сказал мужичонка и, сдвинув шапку на лоб, шибко поскреб в затылке. Мутноватые глазки хитро прищурились; он явно прикидывал, как бы ему половчее ободрать двух столичных лопухов. — Так, сколько я скажу… Сказать-то я всякое могу… Короче, литр ставьте, и поехали.
