…И вот с тех пор поселился во мне этот страх, – закончил я. Сил уже почти не оставалось – не магических, обычных. Из огня вновь бросило меня в холод, гортань замёрзла, прямо как тогда у Харальда в кабинете, и сейчас только по Тихой Связи я и мог разговаривать. – Знаю, Алёшка, всё это глупо звучит, но так оно и есть. Боюсь крепостных. Умом понимаю, что никакой угрозы более нет, но с чувствами сладить не могу. Чистит мне, к примеру, Тимошка мундир, подаёт щи – а внутри сжимается всё, леденеет. Виду, само собой, не показываю, не мальчик уже, скрутить себя умею. Но будь моя воля, с огромной радостью обходился бы я без лакеев. Невелика хитрость самому себя обслужить, а на сердце спокойнее. Да ведь нельзя, неприлично сие благородному человеку, потешаться надо мною станут, а то и, глядишь, заподозрят в повреждении ума. Вот и пришлось, как после Корпуса направили меня в Семёновский лейб-гвардии полк, выписать из Чернополья дворового человека. Нет, Алёшка, я злобы-то на крепостных не держал, даже мальчишкой ещё, в Корпусе, хотя тогда всё в памяти свежо было. Но вот хотелось подальше от них. Знаешь, разные у людей глупые страхи случаются. Кто-то темноты боится, кто-то пауков… или вот в одном классе со мной был такой Павлушка Синеусов, так тот крыс на дух не переносил… помню, дразнили мы его, дохлого крысёнка в постель подкладывали… Потому и с того года ни разу я в Чернополье не ездил. А вот с тобой, Алёшка, иначе вышло. Поначалу тот же страх… а потом как-то сам собою прошёл, рассосался.
Да что же вы, Иным став, страх свой магией не вывели? – удивился он. – Пустячное же дело. Хотите, я сейчас вам его вытяну?
Сейчас-то зачем? – передохнув, отказался я. – Сейчас уже всё… уже не вижу ничего, уже проваливаюсь… туда… А почему раньше не делал? Останавливало что-то. Казалось мне, что избавлюсь от сего досадного страха – и совсем уж ничего не останется от того Андрюшки Полынского. Будет Тёмный с его именем, с его обликом… но вот меня уже не будет. Путано объясняю, да? Но уж как получилось.
Я замолчал, чувствуя, как невидимый лёд распирает изнутри мои рёбра. Компания ёжиков оттуда уже смылась, но на смену ей пришло кое-что похуже. Мне сейчас казалось, будто я – это растолчённые в жидкую кашицу яблоки, которые завернули в грубую холстину и выжимают под прессом сок. Ещё удавалось цепляться за этот мир… хотя его я и не видел более, и не слышал, и всё, что напоминало о нём – это тёплая Алёшкина ладонь на моём лбу, но оттуда, снизу, настойчиво звали, уже тянули ко мне мохнатые лапы… или, быть может, скользкие пупырчатые щупальца. И попеременно то хотелось мне отдаться их зову, то протыкало мозги ужасом: нет, нет, только не туда!
Мне казалось, что вишу я на краю глинистого обрыва, держусь ободранными пальцами за готовые уже вывернуться камни, а внизу бурлят, пузырятся жадные воды.
Я уже не слышал, что говорит Алёшка, – Тихая Связь как-то незаметно истончилась и порвалась. Может быть, он плакал, может, проклинал ведьму… или меня – за то, что бросаю его. Догадываться я мог, но видеть и слышать – нет.
И когда спустя ещё несколько вечностей раздался голос, я даже не сразу понял, чем его слышу – по Тихой Связи или же обычными ушами.
– Ну-ка, ну-ка! И что тут у нас делается, отроки? Кто здесь портит воздух в моём лесу?
