Очень мне не хотелось этого делать. Да, снабдил меня дядюшка на самый крайний случай сим артефактом – рыбка в палец длиной, и не золотая на самом деле, а медная. Впрочем, металл – всего лишь дань традиции. Если сдавить рыбку в кулаке – тотчас же установится Тихая Связь с дядюшкой, рыбка словно проглотит разделяющие нас сотни вёрст, и мало того, дядюшка узнает, где я нахожусь, с точностью до аршина и при необходимости провесит Врата. И у Алёшки похожая вещица имеется, глиняный свисток, какие на ярмарках для малых детишек покупают. Но ведь позорно! Какими глазами на меня дядюшка посмотрит! Первое дело, если уж правду сказать, завалил, не сумел сделать мальчишку Тёмным. Второе – тоже, причём, что всего обиднее, за миг до победы.
С другой стороны, а куда деваться? Ведь помираю! Что уж тут крутить, это печальная правда. Всё труднее мне оставаться в сознании, всё сильнее тянет соскользнуть туда, где ни ветра, ни снега, ни пара из конских ноздрей, ни болезни, ни печали, ни издыхания. Ведь это так просто – отпустить себя, выйти из раздираемого болью тела, погрузиться в Сумрак, всё глубже и глубже… навстречу неведомой участи, уготованной всем Иным.
А что, если попы правы и там, за гранью, ожидает меня давно заслуженная сковородка? Ведь за всё спросится – и за разгульную жизнь в полку, и за пагубную страсть к азартной игре… страсть, что довела меня до Иной жизни… и за хождения по девицам лёгкого нрава, и за убийство Архипа с тем щетинистым хмырём, и за учинённое старикам Скудельниковым горе, за приключившуюся по моей вине смерть Терентия Львовича… и самое главное, за Дашу. Что, если предстоит мне там её увидеть, объясниться с нею? Что я скажу? Что Тёмный и потому мне всё можно? Вот уж черти животики со смеху надорвут.
Он с готовностью расстегнул мою шубу, принялся шарить – я почти не ощущал прикосновения его рук. Страх вылететь из тела боролся с другим страхом – принять позор от дядюшки и графини Яблонской, и оба страха друг друга стоили, но ни один не мог взять перевес.
– Нету, – растерянно сообщил мальчишка обычной речью, и сквозь гул в ушах я едва осознал его слова. – Нету у вас на поясе ничего. Точно там было?
– Точно, – прохрипел я, уже ничего не видя. Если раньше перед глазами плясала серая муть, то сейчас всё заволокло плотной, мучительно горячей тьмой. Наверняка именно таково адское пламя – жжёт, но не светит.
Прошло три с половиной вечности – так, во всяком случае, почудилось мне. Потом раздался потерянный голос:
– И у меня тоже нет.
Это какой же силой и сноровкой нужно обладать, чтобы незаметно для Иного – пускай даже спящего! – завладеть принадлежащими ему артефактами? Ведь если есть у тебя подобная ценная штучка, то и заклятье Цепочки непременно накладываешь. Никакой вор-человек не стянет, никакой грабитель-человек не отберёт, никакой мошенник-человек не выпросит хитростью. Человек – да. А вот старая – сто семь лет! – хитрая да ловкая ведьма… Главное, зачем? Всё равно ведь воспользоваться не сумеет, мои артефакты только в моих руках сработают, да и на Алёшкиных наверняка такая же защита установлена.
Я, видимо, на какое-то время забылся, потому что когда пришёл в себя, то ощутил тёплые его ладони на своих висках, слабое покалывание – едва различимое на фоне зверской боли, раздирающей мои кишки. Похоже, парень упрямо пытался влить в меня силу. Сколько же её у него! Как бы весь Сумрак не вычерпал! Хотя не вычерпает – ведь туда же, в Сумрак, и стекает неиспользованная сила.
