Поднялась, не отрывая глаз от пола, продолжая видеть все те же домашние туфли на его ногах. Но брюки сменились на шелковые полы длинного китайского халата.
Он обошел меня кругом. Не касаясь. Но я чувствовала, как по мне скользит его изучающий взгляд, и вдруг задохнулась от жгучего стыда. Мне нестерпимо захотелось прикрыться, схватить сумку и убежать.
— Ты можешь уйти в любой момент, — сказал он тихо и немного печально. — Хочешь уйти?
Я уже открыла рот, чтобы сказать «да». Но в голове всплыли слова Зимина: «Ты же сходишь с ума. Медленно съезжаешь с катушек. Ты или вскроешь себе вены, или сядешь на иглу… Исповедник — твой единственный шанс…». Сжала зубы и помотала головой.
— Хорошо, — произнес он все так же тихо. — Тебе не нужно меня бояться. Или стыдиться. Просто представь, что мы знакомы очень-очень давно. У тебя нет оснований мне доверять, но попробуй. Перестань контролировать себя, оценивать. В этой комнате контроль принадлежит мне. Все очень просто. Я приказываю — ты выполняешь. Без раздумий.
Он уже снова стоял передо мной. Его прохладные пальцы сжали мой подбородок. Совсем не сильно. Но я ощутила, что если захочет — сотрет мои кости в порошок одними кончиками.
— Посмотри на меня, — я вздрогнула, сердце трепыхнулось и сбилось с ритма.
У него были очень странные глаза. Разного цвета. Один — золотисто-карий с темными крапинками на радужке. Другой — серо-стальной, холодный, словно осколок льда. Посмотрев в них, я поняла, что взгляда отвести не смогу, пока он сам этого не захочет. Кроме этих странных глаз я больше ничего не видела. Какого цвета его волосы, смуглый он или бледный, молодой или старый. Только глаза.
— Зачем ты пришла? — этот ритуальный вопрос прозвучал неожиданно. И я с ужасом поняла, что не знаю на него ответа.
Открывая беззвучно рот, я не могла произнести ни звука.
— Зачем ты пришла? — повторил он, и тишина повисла в комнате.
Мои мысли метались, словно лучи стробоскопа на танцполе. Господи, ну что я должна ответить?!
— Не вспоминай. Скажи правду. Ты не можешь лгать мне. За ложь последует суровое наказание, — в звуке его голоса словно перекатывались камешки, становясь все крупнее и крупнее.
Наказание… И тут мой мозг будто осветило вспышкой.
— Я… — промямлила хрипло и несмело, — хочу быть наказанной, монсеньор.
Неожиданно для меня Исповедник тихо рассмеялся. Стало обидно.
— Это неправильный ответ. Но искренний. И за что ты хочешь быть наказанной?
Я снова молчала. Как я могла сказать ему про мать, отца и то, что я изнасилованная сука, которой заплатили за ее позор? Это значило обнажить перед ним еще и душу. Перед чужим, странным, страшным мужчиной, перед которым я стояла голой и беспомощной, трепещущей от ужаса, который он внушал.
— Ты должна сказать мне! — уже строже произнес он. — Ты всегда должна знать, за что несешь наказание. Я ничего не даю даром — ни боли, ни наслаждения. Запомни хорошенько. Если, конечно, хочешь остаться. Итак, за что ты хочешь быть наказанной?
— Я… не знаю, — наконец выдохнула я, уже понимая, что только что совершила непоправимую ошибку.
— Зато я теперь знаю, — он не повысил голоса, но меня пробрало до костей леденящим страхом. — Только что я сказал, что ложь сурово наказуема. Ты солгала.
Он отошел к комоду, выдвинул нижний ящик и достал оттуда что-то. Обернуться я не смела, примерзшая к полу. Меня колотило, но внизу живота все сжималось от сладкого ужаса.
Он подошел сзади и тихо проговорил:
— Я не хотел сегодня причинять тебе боль. Мы могли бы просто поговорить. Но ты сама сделала этот выбор. На колени! — приказал он резко. — Руки над головой!
Я рухнула как подкошенная, больно стукнувшись коленками о деревянный пол. Исповедник защелкнул на моих запястьях наручники, потом снова отошел и придвинул ко мне один из пуфов.
— Ложись, — повелел он, — руки вниз!
Цепочку от наручников он пристегнул карабинами к металлическому ободу, идущему по низу пуфа, заставив меня сползти вперед. Я лежала поперек пуфа, упираясь коленями в пол, и моя задница оказалась выпяченной вверх. Пуф был мягким, замшевым, но эта мягкость была словно насмешка по сравнению с жестким металлом наручников.
Прохладная сухая ладонь погладила меня по ягодицам, скользнула ниже, прошлась по внутренней стороне бедра, раздвигая ноги шире. Потом пальцы осторожно проникли внутрь, и я инстинктивно сжалась.
— Не бойся, — спокойно произнес Исповедник, — мне просто нужно, чтобы ты стала влажной.
Влажной? Я была суха, как пустыня. Сердце колотилось от ожидания боли и наказания. Как я могла быть влажной?!
— Забудь о боли. Расслабься, — он снова гладил мои ягодицы, нежно, ласково, потом опять скользнул внутрь, нащупал клитор, мягко помассировал. Я закрыла глаза, чувствуя, как от его пальцев идет внутрь теплая волна.
— Вот так, молодец, — шепнул он мне на ухо, — теперь открой рот.
Я распахнула глаза.
— Нет, — снова шепот над ухом, от него щекотно. — Я сказал открыть рот, а не глаза. Ну же!
Я послушалась и тут же ощутила, как он положил мне в рот что-то гладкое, овальное, похожее на яйцо.
