— Что ж, по крайней мере, с этим я согласна. Ты точно больше никогда не приблизишься к школам, — со слабой, угрожающей улыбкой я наклоняюсь к перегородке и обдуваю поверхность розы, оставляя на коже ублюдка тонкое облачко искрящейся пыли. — Ты никогда не заманишь ни одну ученицу. Не тронешь ребенка. Никогда не украдешь ничье будущее. Никогда не сломаешь ничью душу, — я долго смотрю Патрику в глаза, серо-голубой оттенок радужной оболочки контрастирует с паутиной крошечных кровеносных сосудов на белках его глаз. Уже не в первый раз я жалею, что Слоан не знает об этой моей стороне. Ее талант удалять глаза своим жертвам, возможно, немного грубоват, но есть люди, которые заслуживают того, чтобы их лишили частей тела, и этот Патрик О'Нил, безусловно, хороший кандидат.
Но как бы ни было заманчиво посвятить Слоан в свое хобби, на которое она, по сути, меня вдохновила, это небезопасно. Поэтому я повторяю себе ту же мантру, как и всегда, когда возникает желание признаться:
Я глубоко вдыхаю аромат свежей розы, и лепестки нежно прикасаются к моей коже, а запах перекрывает пары смолы. Некоторое время я просто наблюдаю, как эпоксидная смола струится из крана. Чувство спокойствия охватывает меня, несмотря на бесконечные ругательства и мольбы Патрика. В сладком аромате розы и мерцании золота есть что-то такое правильное. Они отлично смотрятся друг с другом.
На моих часах звенит будильник, нарушая минутный покой. Одиннадцать утра. Слоан заедет за мной к часу, а свадьба назначена ровно на два. И я искренне надеюсь, что это создание стола поможет мне успокоиться не только перед предстоящей свадьбой, но и перед встречей с подругой. Когда я сказала ей через два дня после ее собственной свадьбы, что собираюсь выйти замуж за Лаклана Кейна, все это время она выпытывала у меня подробности, которыми я избегала делиться. Но думаю, пришло время, как говорится, сорвать пластырь.
— Что ж, Патрик, это было весело и все такое, — говорю я, опрыскивая последнюю розу клеем и посыпая ее блестками, потом складываю на стол вместе с другими цветами, которые я потом перевяжу ленточкой, — но мне пора идти. Важный день все-таки. Я хочу выглядеть на все сто, понимаешь? Этот комбинезон, наверное, не подойдет, даже если я выхожу замуж за настоящего придурка.
Нескончаемые мольбы Патрика становятся все громче, пока я встаю и стряхиваю пыль с одежды.
— Не смей делать этого, — говорит он, изо всех сил стараясь приподнять голову над вязкой жидкостью, наполняющей ящик.
Я улыбаюсь, полностью открывая кран на бочке с эпоксидной смолой и меняя песню в плейлисте. Тяжелый ритм доносится из динамиков, установленных на стенах.
— Не успел, — отвечаю я, подходя и берясь за металлическую ручку тележки, на которой стоит его символический гроб. — Я уже делаю.
Обхватив руками холодную сталь, я толкаю тележку вперед. Колеса скрипят, вращаясь по полированному бетону.
— П-пожалуйста, я у-умоляю тебя, — всхлипывает Патрик. Его взгляд мечется между мной и золотистой жидкостью, которая обволакивает его тело, когда я пододвигаю его поближе к крану. Она покрывает его ноги. Бедра. Низ живота. Вены проступают под бледной и потной кожей на его висках, когда мы двигаемся ближе, дюйм за дюймом. — Я дам тебе все, что ты захочешь. Все, что угодно.
— Мистер О'Нил. Ты, наверное, уже должен был понять, — толкаю тележку до тех пор, пока кран подвешенной бочки не оказывается прямо над его горлом. Его учащенный пульс исчезает под мерцающими волнами смолы. — Я хочу то, что ни один мужчина не сможет мне дать просто так.
После последнего толчка тележка останавливается, и его рот оказывается на одной линии с вязкой струей. Патрик зажмуривает глаза. Мотает головой из стороны в сторону. Брызжет слюной, разбрызгивая смолу. Он молит бога о помощи.
— Не проси его, — говорю я, натягивая длинные кожаные рабочие перчатки и опуская руки в ящик. Прижав ладони к вискам Патрика, я удерживаю его голову под струей. — Мне он так и не ответил.
Патрик сопротивляется, трясется и задерживает дыхание, пока не выбивается из сил. Воздух стремительно выходит из его легких. При следующем вдохе его рот наполняется смолой.
Я знаю, что он не слышит меня, когда я перечисляю имена всех девочек, которым он причинил вред. Но все равно произношу их вслух. Называю имена всех детей, которые теперь боятся жить в этом мире. И когда его тело замирает, я убираю руки с красивых золотых линий и наблюдаю, как тело исчезает под мерцающей поверхностью.
Бросив последний довольный взгляд на золотой блок, я включаю кондиционеры и вентиляторы, чтобы смола затвердела, потом забираю свои цветы и ухожу.
