Звоню подруге, берет тихий муж, ее не зовет, говорит, что лучше позвонить в другой раз.
– Что случилось?
– У нее послеродовая депрессия, она ни на что не реагирует.
– Да ладно, ты что?! Как такое может быть, это же не первый ребенок?
– Может. Болевой шок. Такие дела у нас…
Подругу все-таки выцыганила, пообещав не утомлять.
Действительно, она говорила ровным голосом, как сомнамбула, на вопросы как да что, как дите, отвечала монотонно «очень больно, очень больно», диалог не клеился, я старалась бодриться. Чтобы развеселить, стала рассказывать про «Лебединое». Она слушала рассеянно, в разговоре не участвуя, никак не реагируя, но вдруг цепко уточнила:
– Кого танцуешь?
– Какая ты! Сразу «кого»! Нет чтобы в принципе удивиться-усомниться?
– Я? Усомниться?! В чем?
– Что я в балете танцую.
– Верю сразу и во веки веков, от тебя что хошь можно ожидать.
– Ты так говоришь, будто это что-то неприличное!
– Ну в общем-то да… в балете… Точнее… я просто пытаюсь представить…
– Чего там представлять, – разобиделась я, – в балете же не только прыгают, там еще ходят эдак… в образе.
Но она уже начала шмыгать носом и, подхихикивая, заваливаться в смех:
– Ой, не могу-у, Матроскин в пачке, Матроскин в пачке! – откуда-то откопала мое забытое студенческое прозвище.
– Сама ты в пачке! – огрызнулась я. – Какая пачка? В длинном платье, говорю же!
– Ой, не могу-у, Матроскин в пачке! Звезда американского балета!
Подскочил ее муж, мы уже вместе смеялись, потом я добавила матушкино «Одетта спиной», и новая волна смеха опять накрыла нас. Одним словом, это был как раз тот случай, когда говорят, что искусство может поднимать на ноги и залечивать раны, так что моя балетная звезда, скакнув нелепым арабеском на небосклоне, просияла все-таки не зря.
Но вернемся опять в серые будни, ибо самая яркая часть моей балетной карьеры осталась позади.
