Мальчик с синдромом Дауна не пел, но внимательно слушал, хлопал, улыбался. Когда становился слишком оживленным, взрослый тихонечко переключал его на себя, а когда мальчик успокаивался, пел дальше.
Никто никому не мешал.
Я думала – насколько этим четверым помогает пение в хоре? Сделать еще один маленький шаг вперед? Или просто почувствовать себя такими же, как все, – поющими и желанными? Ведь им тоже предназначались аплодисменты аудитории, может, даже и в большей степени, уж мои – точно.
А может, их участие еще нужнее остальным ста тридцати? Чтобы привыкнуть к не таким, как они, чтобы быть терпеливее, участливее, сострадательнее к чужой немощи? Уметь «не заметить» неприятного, поддержать улыбкой или помочь, не пожалев пары минут своего времени?
И вспомнился мне однажды увиденный щит с надписью:«ПАРКОВКА ДЛЯ ИНВАЛИДОВ.
Остальным желающим сюда встать:
потрудитесь припарковаться немного подальше
и благодарите Бога,
что это место предназначено не для вас».Стою в очереди в кассу.
Передо мной милая старушка, лет под восемьдесят, обычная старушка, каких тут много, – небольшая, худенькая, одета в мягкое бежево-голубых тонов, в ушах серьги, на сухой руке перстень, с ней девочка лет десяти. Сдает ворох зимних брюк, они лежат грудой на столе и столько же рядом – покупает. Молоденькая кассирша задает дежурный вопрос:
– Что-то не так с этими брюками?
– Да! – демонстративно, как с подиума, заявляет старушка с напускным неудовольствием. Чувствуется, что она заводная, и ей охота не столько поворчать, сколько пообщаться: – Все эти штаны на пуговицах! – Она делает картинный жест над грудой тряпок; жест сродни дирижерскому, после которого предполагается немедленное вступление негодующего хора. Но хор в составе кассирши и нас, двух женщин, стоящих в очереди, прозевал ауфтакт и продолжал молча смотреть на старушку, поэтому она была вынуждена продолжить: – Я говорила ей, что лучше мы поедем вместе, а то купишь что-нибудь не то, и пожалуйста! (Взмах над брюками.) Все эти штаны с пуговицами! А мне нужно НА РЕ-ЗИН-КЕ! Я не хочу каждый раз возиться с пуговицами – мне девяносто семь лет! Вот пусть себе покупает на пуговицах, когда ей будет девяносто семь, а я посмотрю!
У хора, окончательно превратившегося в группу миманса [11] , синхронно отваливается челюсть.
– Нет! – немедленно воплю я. – Мы никогда вам не поверим!
Старушка всем телом разворачивается ко мне и поднимает бровь.
– Максимум семьдесят! – рапортую я.
– Моя дорогая, – ласково возражает она, – если бы мне было семьдесят, я бы ни за что не стала покупать такие старушечьи штаны.
– Никакие они не старушечьи! Нормальные штаны! Я бы запросто их надела, мне нравятся.
Старушка улыбается:
– Они слишком толстые и теплые, но тут я ничего не могу сделать – мне все время холодно, в мои годы…
– Годы ни при чем. Я всю жизнь мерзну. Вы и в этих штанах будете выглядеть молодой, не больше семидесяти.
