— Тогда ему нужно уйти. Пути у него два — в монастырь или в наемные работники, жить при каком-то доме и работать за еду и кров.
Мы опять немножко пошумели. В разных концах земли заикали далекие свекрови. Мне определенно нравился тибетский вариант:
— Скажи, а мужчина может помогать женщине по дому или это считается только женской работой?
Он не понял вопроса. Но я не унималась и настойчиво пыталась выяснить — кто в доме моет посуду на такую прорву людей?
Оказалось, что домашние обязанности тибетской женщины мало отличались от европейских, исключалось только одно — женщина не могла работать на земле, сельскохозяйственные работы выполняли мужья.
— Ну а там, обед приготовить или посуду помыть мужчина может?
— Но он же занят делами вне дома.
— Хорошо, а если, предположим, снаружи все сделано, он может помыть посуду или подмести пол, или он не станет этого делать ни при каких обстоятельствах, как, например, у мусульман?
– A-а… конечно, может, почему нет? Если он освободился, то будет выполнять любую работу внутри дома, если нужна его помощь.
— Скажи, Нджи… — вдруг задумчиво подала голос училка, сидевшая среди учеников. — А как ты стал монахом?..
Он улыбнулся:
— Родители отдали меня в монастырь, когда я был подростком. Это большая честь для семьи, если кто-то из детей станет монахом. Обычно отдают девочек, но у меня нет сестер. Я один у моих родителей.
— А как быть остальным женщинам?
— Каким остальным?
— Ну тем, которые не выйдут замуж.
— Что значит не выйдут? Которые не хотят замуж — становятся монахинями.
— Нет, которые не хотят в монахини.
— Тогда идут замуж.
— Так на всех мужей не хватит!
— Как не хватит? Это женщин не хватает, мужчин всегда больше.
— О, а в Европе наоборот.
Нджи вздохнул — там хорошо, где нас нет.
— Как же быть тем, кому не хватит семей-братьев?
Он опять не понял, ему опять объясняли, наконец, он заулыбался:
— Вы хотите сказать, что какой-то женщине может не хватить мужчины?
— Да!
— Такого быть не может: если женщина хочет выйти замуж, она всегда найдет за кого, остаться одному — проблема мужская. Она может позвать одного из младших братьев, и они будут жить сами, но в деревнях, на земле, так не проживешь, нужно много мужей.
И мы опять возражали и опять много говорили…
Так проходили наши занятия-путешествия к далеким берегам. Студенты приносили диковинные вещи, хранящие память предков. Каждый бережно нес свой рассказ, как драгоценную воду в пригоршнях, боясь расплескать, пытаясь передать свое трепетное отношение к тому своему далекому непохожему, чего больше нигде не встретишь…
…а он потом все-таки сказал нам, почему вышел из монашества. При китаянках, видимо, не хотел и всегда уходил от ответа, хотя мы делали несколько заходов. Но как-то в малом кругу мы мусолили задание, и зашла речь о том, что, прежде чем вернуться в мир, монаху назначается испытательный срок: проверяют на прочность его решение. Если этот путь пройден, и отговорить не удается, то его без препятствий отпускают. Но на семью ложится тень позора.
— А почему ты все-таки решил уйти? — тихо спросили его в очередной раз.
Он замолчал. Нам стало неловко: вот пристали, бестактные, видно же, что не хочет говорить, все, больше не спросим. И вдруг:
— Я хотел быть с женщиной.
— С конкретной? Ты был влюблен?!
Он дернулся, взгляд стал черным:
— Нет. Этого не могло быть.
— А когда ты встретил свою жену?
— Гораздо позже, в Индии, мы работали в одном университете, а потом переехали сюда.
— А ты никогда не жалел о том, что сделал? — ляпнула я.
— Моим родителям было очень тяжело.
— Ты никогда не жалел?
Он медленно поднял глаза и посмотрел в упор:
– Нет. Нет ничего лучше, чем быть с женщиной.
Каждый учебный день был похож один на другой: сорок пять минут занятие, пятнадцать минут перерыв и опять сорок пять минут. Нельзя сказать, что сам урок был совсем уж заформализован, но мы все-таки занимались каким-то делом и шли по заданной училкой колее. А перерыв первоначально был задуман как время неформального общения, предполагалось, что мы будем применять полученные знания в свободном полете.
Японки уходили сразу и отдыхали от нас на японском. Китаянки, как более дисциплинированные, находились в классе, но шушукались тоже на своем. «Западноевропейский блок», таким образом, беспрепятственно принадлежал сам себе и мог потрындеть о чем хочешь.
Но училка быстро учуяла своим политкорректным носом, что в нашем объединении есть что-то неправильное, и поспешила вмешаться и употребить наше свободное время на пользу (на нашу пользу, естественно). Она решила поучить нас «Искусству общения в обществе», оно же Social Skills, оно же Small Talk.
