Коза была строгая дама, а первое, чем она произвела на меня яркое впечатление, — своей обувью, которая ужаснула — как можно на себя такое напялить?! Эдакие колодки, как у Золушки, только носы круглые. Теперь у меня точно такие же, и ни на что их не променяю, но тогда бы я не поверила, что добровольно соглашусь такое надеть. И еще я не знала, что Коза — стерва, думала, что, как большинство педагогов, — милая и старательная, со своими причудами. Но наша администрация-то знала! Поэтому, чтобы умаслить маленечко Козу, они сказали, что нашли ей хорошего концертмейстера, и она будет довольна. Более медвежьей услуги они оказать мне не могли — Коза взъелась.
Сверкая очами, она вошла в класс и с ходу начала мне демонстрировать, что я ничего не понимаю: — не так; — не то; — поменяйте музыку; — неверный темп; — мне не нужны эти акценты; — мне нужны не эти акценты; — мне не нужны акценты, мы сами сообразим, где и что; — добавьте педаль; — уберите педаль; — не подходит; — не подходит; — замените; — не подходит; — если вы не понимаете, я могу вам объяснить, как играть жете: уберите педаль и играйте пиццикато. «Я играю пиццикато». «Значит, недостаточно, попробуйте другое пиццикато»; — тише; — громче; — легче; — нет, это невозможно, мы сделаем это без музыки, впрочем, ладно, играйте что можете, мы будем под вас подстраиваться; — нет, это не подходит, сыграйте (поет): «Ла-ла-Лиииииииии-ла Пим-пим Пум-па». Играю.
Такое продолжалось около часа, у меня уже дрожь в руках, мажу мимо нот, мозги, вместо того чтобы мобилизоваться, парализованы. И не потому, что я ее боюсь, ни в коем разе, а просто я-то в полной уверенности, что новичок, что не понимаю, чего она хочет, что не даю детям нормально заниматься и либо в ее хореографии какие-то великие неведомые мне высоты, либо я банально не понимаю ее английский и делаю что-то не то. Если бы я знала, что она просто выпендривается, то расслабилась бы, и мы потягались бы в честной борьбе, и истерика была бы не у меня, но такое не приходило мне в голову до тех пор, пока она не остановила меня в очередной раз:
— Нет, это совершенно не подходит, сыграйте что-нибудь другое.
Команду классу не дает, то есть я просто должна сыграть, а все стоят-смотрят.
Заиграла, обрывает:
— Нет, другое.
Заиграла, обрывает:
— Не подходит, замените.
И так четыре раза. Она начинает назидательным тоном объяснять, какая музыка ей нужна, и до меня, наконец, доходит…
Ровно на пятый раз я кивнула и заиграла то, что предложила в самом начале.
— Вот это другое дело! Теперь, я вижу, вы начинаете немного понимать. Играйте это.
Ну всё…
И начинается: дает упражнение, я спрашиваю: «Что играть? Спойте». Поет — это и играю. И так каждое упражнение. Петь всяко-разное трудно, набор у нее небольшой. Поправить меня? Так сама же и задает музычку, как править? Нервно:
— Не спрашивайте каждый раз, попробуйте сами подобрать.
— Вторая вариация корсара из первого акта подойдет?
Стоит, глазами хлопает, не знает. Нет, вы не подумайте, что я сыграю хоть одну вариацию из «Корсара», я их тогда еще в глаза не видела, но в идиотском положении не я — не я стою, как столб, и демонстрирую незнание классического репертуара.
— Не знаете? Тогда пойте, что вам нужно.
А главное, ушло напряжение, уже понимаю, что урок буксует не из-за меня, к тому же она перестала выделываться и начала нормально заниматься, хоть и с поджатыми губами.
Урок закончился, она гордо уходит, останавливаю. Выкладываю на рояль веер сборников (библиотечка тут же, около инструмента) «Royal Ballet» для всех классов и говорю:
— Следующие классы я буду играть вам по этим нотам, какие предпочитаете?
Она растерялась. Эти сборники никто не любит. Прежде всего, там дан, скажем, один пример на прыжки, а вариантов разных прыжков с разными акцентами — мильон, то есть педагогу надо подстраиваться и терпеть то, что играет пианист, а главное, на каждое упражнение дана фраза на восемь или шестнадцать тактов. А упражнение длится в среднем четыре раза по шестнадцать тактов на одну ногу, потом переворачиваемся и опять четыре раза по шестнадцать того же самого на другую, стало быть, пианист тридцать два раза играет одну и ту же фразу, импровизировать могут не все. Наконец выдает:
— Я не знаю этих нот.
Спрашиваю убегающую девочку:
— Вы какой класс?
— Четвертый.
Беру из стопки «Королевский балет. Четвертый класс» и говорю:
— Вот эти ноты рекомендованы для занятий, они подходят идеально, я буду играть строго по ним, — и выхожу из класса.
Спускаюсь вниз, уже на выходе догоняет меня Коза и приглушенно тараторит:
— Пожалуйста, не играйте по этим нотам, они ужасны, я их не выношу! Играйте как играли, что хотите, у вас замечательно получается. Извините, если у нас возникло некоторое непонимание, просто… ну это как притирка, надо привыкнуть друг к другу… Извините.
Осторожно вытаскивает из моих рук сборник:
— Я отнесу его обратно, хорошо?
— Хорошо.
Через пару месяцев звонят из школы, спрашивают, не поиграю ли по пятницам.
— Нет, я не играю по пятницам.
