Народу на сцене прибывало, уже уплотнились так, что яблоку негде упасть, стояли-сидели битком — всем поиграть охота. Когда я немного освоилась, стала разглядывать оркестр — батюшки-светы, на чем только не играют! Я таких инструментов сроду не видала — какие-то навороченные народные, дудки разных мастей, волынки, ударные. Многие приносили по несколько инструментов. Духовики ладно — они на разных могут, но в углу стояла контрабасистка, играла-играла, вдруг смотрю — у нее уже скрипка в руках! Рядом со мной сидел дед с аккордеоном, потом как стал «балалайки» менять, я со счету сбилась. Скрипачей было больше всех, на глаз самоучки либо школьного уровня (а «на слух» не знаю — не слышно), но играли азартно.
Оркестранты часто менялись — поиграют-поиграют, сбегают попляшут — и назад. В середине вечера на сцену протиснулся лысый саксофонист, пристроился рядом, тоже мелодии не знал, мы с ним парой импровизировали, интересно. Он минут десять поиграл и ускакал обратно плясать.
Есть в контрдансе такая обязательная «должность» — Caller (по-русски «заводила»). Он объявляет фигуры перед каждым танцем. Народ запоминает. Нередко этот человек первая скрипка, он еще и оркестр ведет. На роль заводилы в тот вечер тоже звали желающих. Когда кто-то захотел, скрипач уступил ему свое место и пошел в середину оркестра, втиснулся, где местечко было, стоит на одной ноге, играет. А за время танца обычно исполняются несколько разных песен, одна переходит в другую. И вот играем мы что-то, первый скрипач поворачивается к одной половине сцены и, чтобы приготовились, кричит им название следующей песни: «Веселый рыбак!» Ему бодро покивали, он оборачивается к нашей половине: «Веселый рыбак!» Ему тоже ответили, но он наметанным глазом увидел, точнее, не увидел моего отклика и, не переставая играть, глядя на меня, кланяется и кричит еще раз: «Веселый рыбак!» Я ему в ответ плечами жму и улыбаюсь, мол, да мне ж все равно! Тогда он, не меняя выражения лица, так же громко, но лично мне: «Уходим в ля мажор!» — и я с хохотом киваю ему в ответ — музыкант музыканта всегда поймет — уходим так уходим, там разберемся.
За оркестрантами было очень занятно наблюдать: каблуками ритм отбивают, плечами дергают, на телефонные звонки во время танца отвечают, едят регулярно. Гвалт на сцене такой, что никакого стеснения не осталось, наяриваешь себе в свое удовольствие, временами погромче-погромче! В одну паузу затеялись скрипачи настраиваться, шумят, колки крутят, у всех все разное, вдруг один худой скрипач в очочках, перекрывая шум:
— Вот, вот, у меня чистое «ля», послушайте!
Народ тут же встрепенулся в его сторону на разные лады:
— Ты чего? Выпендриваешься, да? Зачем нам твое «ля»?
— Но у меня чистое!
— Так, да? Посмотрите на него! Чистое у него! А мы вот нарочно не подстроимся, сиди со своим «ля»!
И ржут, довольные.
Потом я сбежала и успела потанцевать два танца. Среди танцующих глаз выхватил немолодую женщину в инвалидной коляске. Она успевала-поворачивалась, держала и линию, и рисунок танца, не выбиваясь. Леонард сказал, что в восторге от того, как она ловко это делает, и ужасно хотел ее пригласить.
— А почему не пригласили?
— Ха! Да у нее отбоя от партнеров нет, все танцы наперед расписаны, я поздно подошел.
Во как! А я как раз подумала, с кем же она танцует – с родственником, который ее привез или с ухаживающим санитаром? Американцы совсем другие, другой ход мысли: у меня первая реакция – пожалела, а они в восторге и стараются поддержать.
Однажды меня пригласили на танец. Встали с новым партнером в линию, он протягивает мне ладонь, а там написано «Том», и показывает на себя, мол, это я. Киваю в ответ, говорю свое имя. Он показывает жестами, мол, я глухонемой. Опять киваю — поняла, мол, и в ту же минуту подскакиваю, выпучив глаза:
— А как же вы танцуете?! А музыка?!
Он показывает на свой глаз, потом на людей, мол, смотрю на них, все нормально, и улыбается. Танцевал абсолютно в музыку, если бы меня не предупредил, я бы никогда не догадалась, что что-то не так. А я-то приготовилась ему помогать-подсказывать, специально помедленнее вертеться, а он замечательно себя чувствовал и получал большое удовольствие от танца, еще и мне помогал, когда я путалась.
Обожаю эти сельские танцы, как прыжок в другое измерение, — заводная музыка и счастливые лица; груз будней испаряется очень быстро, вообще вся жизнь уходит далеко-далеко, как будто книгу закрыла, отложила в сторону — и тут же забыла сюжет, и есть на свете только одно — этот танец, полет, счастье. А на следующий день — роскошное настроение, рот беспричинно до ушей и крепатура[14].
Если где в мире хотят поставить что-то из Баланчина, то просто так, сами по себе, они это делать не моги: надо платить. Во-первых, фонду Баланчина, а во-вторых, выписанному по этому случаю наиважнейшему консультанту — чтоб поставил, а потом проверил. К тратам на эти роскошества добавим еще расходы на концертмейстера, но лично меня это как раз огорчает меньше всего.
