Как странно! Она привыкла узнавать все в интернете, а про это шоу прочитала на доске объявлений, словно по-прежнему была девочкой из XX века. Серый мокрый вечер стал радужным, как огромный пузырь на плакате. Пусть это детское представление, но она пойдет туда и увидит все своими глазами!
«Ну и что изменится в твоей жизни? – поинтересовался внутри кто-то скептический. – Посмотришь, как они рождаются и лопаются – сто раз уже видела. Ты откладывала деньги на новые сапоги (правая нога промокла), а вместо этого потратишь их на мыльные пузыри. Как мило!..».
– Пошел вон, – сказала Алеся вслух. И голос заткнулся.
Билет оказался недорогим. Место в третьем ряду – единственное из уже проданных в центральном секторе – словно ждало ее, Алесю. Горело на экране призывно и весело.
– Сколько лет ребенку? – спросила билетерша.
– Ребенок перед вами, – ответила Алеся, не испытывая ни малейшего смущения.
– А, понятно, – тетенька кивнула. И словно бы действительно поняла.
«Как же приятно быть самой собой, – подумала Алеся. – Ведь я могла наврать про ребенка и потом мучилась бы ворохом комплексов, а кто был бы в этом виноват? Только я сама».
В гардеробе тоже поинтересовались: «Вы одна?»
Да, она была одна – взрослая, которая пришла на детское шоу. Только по недоразумению за это не предусмотрена статья в административном кодексе. Ведь это так
В зал долго не пускали. По фойе шумными волнами перекатывались дети. Прятались за колоннами, размахивали светящими и пищащими игрушками, каких не было в Алесином детстве, хвастались друг перед другом, ссорились, мирились, ныли: «Ма, ну когда?..» И все так и норовили врезаться в нее: взрослый, особенно чужой взрослый, – это всего лишь
«Волны» прибили Алесю к выставке под названием «Советский образ жизни». От нечего делать она стала разглядывать стеклянную витрину. Как это часто бывает, туда напихали что ни попадя – от буденовок с красными звездами до книжки о Кашпировском. Был тут и транзистор, который Алеся сама крутила в детстве, и пионерские галстуки, которые она еще успела поносить, и тройной одеколон, которым когда-то пользовался папа, и олимпийские талисманы с улыбающимся мишкой, которые недолго собирала Старшая Сестра. Были тут и незнакомые предметы, назначение которых она никак не могла угадать.
Бок о бок с ней завис мужчина, вероятно, чей-то папа, а может, и дед: Алеся не смотрела ему в лицо.
– Интересно, что это? – пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь, но смутно надеясь, что незнакомец подскажет ей.
Больше всего предмет напоминал инструмент из гаража.
– Не знаю, – мягко ответил сосед. – Я тут ничего не знаю.
Ну уж это враки! Алеся быстро глянула на него. Возраст угадывался с трудом – тридцать, сорок?.. Растительность на лице той стадии, когда еще рано говорить о бородке, но поздно – о небритости. Глаза серо-голубые, спокойные и добрые. А когда он улыбнулся, Алеся поняла, что никто еще не улыбался ей по-настоящему. Вот так, тепло и радостно, словно ей одной предназначенной улыбкой. Он был некрасив, и это тоже говорило в его пользу. Красивых мужчин она терпеть не могла.
Утром ей казалось, что главным событием дня станет шоу мыльных пузырей. Она ошиблась. Главным событием стала встреча с Любимым.
Аншлаг – это всегда приятно для артистов и публики. Но полный зал детей – отдельная история. Море, загнанное в бутылку…
Алеся сидела, стиснутая меж двух мамаш с трехлетками на руках. Впереди на отдельных местах восседали близнецы (родители наконец научились одевать их по-разному). Сзади устроилась еще одна семейка: мать, похожая на замученную Обезьянку из мультика, и двое сыновей. Старшему было лет двенадцать, и на комментарии он не скупился… Где же в этом зале растворился тот, кто ничего не знает о советском прошлом? Так ответить мог только иностранец, но этот вариант исключался, хотя она и не могла бы объяснить почему. И все же было в его лице что-то странное, что-то
Клоуны на сцене смешили малышню, выдувая радужные пузырьки и колотя друг друга по головам.
– Ой, умора, оборжаться, – сказали сзади.
