И углубилась в чащу; стоявшую вокруг тишину нарушал лишь треск сухих веток под ногами и глухой стук сердца. Позади она оставляла фыркавшую Магги и Виктора, чье дыхание раз от раза становилось все слабее. На заросли опустилась ночь. Выглядывавшая из-за облаков луна освещала Мар путь, но вскоре ее полностью поглотила растительность, отчего Мар не покидало ощущение, будто она очутилась в сельве. Она спотыкалась о ветви и камни; шипы царапали ей кожу. Несколько раз ей приходилось отбиваться руками и ногами от зеленой тюрьмы. Чем яснее она осознавала, что сбилась с пути, тем сильнее стремилась попасть в асьенду. В попытке отогнать осадившую ее тучу комаров она коснулась руками лица, на котором остались липкие следы крови. Она знала, что ни опасных зверей, ни ядовитых змей на острове не было, но боялась она не их, а комаров и заразы, которую они переносили.
Растерявшись и тяжело дыша, она попыталась вспомнить, что незадолго до отъезда из Испании читала о желтой лихорадке, денге и малярии и их связи с укусами насекомых. Риск заражения возрастал именно на закате дня. Они были повсюду. Комары вокруг летали, и жужжали, и кусали ее в шею, но Мар знала: пик таких заболеваний, как желтая лихорадка, приходился на конец дождей. Сейчас же еще не закончился период засухи.
Тело ее хотело сдаться: батей ей теперь ни за что не отыскать; но образ раненого Виктора и беспокойство за будущее Солиты придавали ей сил.
Как и большинство рожденных в асьенде негров, Мамита с детства усвоила учения Католической церкви. И, как и у большинства негров, в ней сочеталась любовь к святым с верой предков в ориша, ведь для нее, как бы ни старался священник, поклонение одним не исключало почитания других.
Весь вечер того дня она провела в молитвах, прося всех, кого можно, заступиться за Солиту, к которой уже успела привязаться, и за дона Педро, который был хорошим хозяином. Педрито же она доверила Элегуе – божеству йоруба, открывавшему и закрывавшему врата тропы жизни и даровавшему каждому человеку в зависимости от его поведения радости или несчастья.
Пусть он вершит справедливость.
Она не могла простить его и его мать за то, как он сухим, перекрученным бычьим хером исполосовал спину ее супруга. Из ран Ариэля еще долгие месяцы сочилась кровь, и сам он до сих пор в ужасе просыпался по ночам от пережитого наяву кошмара, заливаясь холодным потом.
Еще сидевшая на крыльце Мамита молилась, чтобы в асьенде воцарился мир и чтобы ни лезвие мачете, ни пуля ружья никого не задели. И божества со святыми, казалось, услышали ее: после вечерних беспорядков над батеем вновь повисла тишина.
– На острие ножа, – объяснил ей Ариэль, не веривший, что тишина эта продлится долго.
Мамита не понимала ни молвы о грядущей революции, ни всей этой борьбы за свободные животы[20]; Ариэль всегда говорил, что, если уйдут испанцы, то на их место придет кто-то другой. К тому же разве эти креолы, так жаждавшие революции, не были сыновьями и внуками все тех же испанцев? Насколько она знала, Ариэль в этой борьбе, по его же словам, и палец о палец не ударит. Зачем? Чтобы свергнуть одних и расчистить дорогу их потомкам? Единственная революция, в которой они видели смысл, была революция негров-рабочих. Потому что Куба теперь процветала благодаря их крови, проливавшейся в течение поколений.
В венах острова текла кровь негров, и власть принадлежала им.
Однако объединить между собой различные африканские народы и поднять их на борьбу не так-то просто; некоторые из них у себя на родине были заклятыми врагами, а как говорили урожденные африканцы, ничто не тормозило процветание народа так, как внутренние разногласия.
Опустившуюся на батей после угрозы восстания тишину нарушил глухой стук, раздававшийся сквозь стрекот дождя. Дождь стих, поднялся ветер, но удары никак не смолкали. Новость принес Ариэль: Диего отыскал Солиту возле царь-дерева, и теперь шли приготовления к исполнению наказания.
Мамита схватилась руками за рот, заглушив вырывавшийся из груди стон. Затем спросила о сеньорите Мар. Ариэль знал лишь, что они с мастером отправились искать Солиту, но уже стемнело, а они все никак не возвращались. Им бы, возможно, и удалось предотвратить зачинавшуюся трагедию. Чтобы такая крохотная девчушка на собственной шкуре снесла то же, что и он – крепкий, как ствол сейбы, мужчина? Ее маленькое тельце, с ужасом думал Ариэль, не выдержит такой боли. Ему запрещалось ездить верхом на лошади и брать для подобных целей прогулочную двуколку, а потому он взял простенькую телегу, сделанную собственными руками, и отправился на их поиски.
