Я в комнате свидетелей. Но ни слова никому. Вы обещали мне все делать честно!»
Председательствующий вытянул голову, стараясь разглядеть лицо Лурса. Казалось, бедняга со своим массивным подбородком и ртом, словно прорезанным ударом сабли, сардонически смеется.
— Не хотите ли вы, мэтр?..
— Простите, вопросов не имею.
— А вы, господин прокурор?
— Вопросов не имею. Возможно, было бы разумнее для ускорения хода дела и чтобы не злоупотреблять терпением господ присяжных…
— … следующий свидетель…
Еще один взгляд через головы судей на окончательно пришибленного Эмиля Маню.
— Эфраим Люска, называемый Жюстеном… клянитесь… всю правду… скажите: клянусь… обернитесь… господам присяжным… Вы познакомились с подсудимым… Простите. Из дела явствует, что вы знали его очень давно, коль скоро вы вместе учились в школе…
Печка дымила. Дым бил прямо в лицо девятого присяжного, ел ему глаза, и присяжный отмахивался носовым платком.
Лурса, положив локти на стол, уткнув подбородок в ладони, прикрыл глаза и не шевелился.
Стоявшие с ним рядом в глубине зала его не знали. Возможно, они смутно догадывались, что принадлежит он к той породе людей, что лежат прямо на полу в коридорах ночных поездов, на вокзалах, терпеливо ждут в полицейском участке, пристроившись на самом краешке скамейки, или безуспешно пытаются объясниться с гостями на невозможном французском языке; к тем, кого высаживают на границах, на кого покрикивает начальство, и, быть может, именно поэтому у них обычно красные, испуганные, как у серны, глаза.
Возможно, просто потому, что от его вельветовой куртки дурно пахло, все его сторонились? А он, казалось, ничего не замечал. Он смотрел прямо перед собой не то вдохновенно, не то ошалело, терпеливо снося толчки соседей то справа, то слева. Лицо его украшали пышные висячие усы–с такими усами изображали до войны на картинках болгар; его нетрудно было представить себе в каком–нибудь национальном костюме, с металлическими пуговицами из золотых монет на куртке, в фасонных сапожках, с серьгой в ухе, с бичом в руке.
А вот бедняга председательствующий Никэ со своей физиономией, как бы расколотой надвое линией рта, ужасно походил на циничную и крикливую марионетку, которой манипулирует чревовещатель.
Что это он сказал? Лурса прислушался. Отдельные фразы бессознательно запечатлевались в его мозгу.
Он поглядывал на человека, затиснутого напором толпы в дальний угол; тот с трудом сохранял равновесие, стоя на цыпочках за плотными рядами адвокатов в мантиях.
«Отец родился в Батуме в…»
Ведь это же занесено в дело. В папке Люска… Люска–отец родился в Батуме, у подножия Кавказских гор, в городе, где смешалось двадцать восемь различных национальностей. Что носили его предки–шелковый халат, феску или тюрбан? Так или иначе, наступил день, когда он покинул Батум, как раньше его отец покинул, вероятно, какой–нибудь другой край. Когда ему было лет десять, семья жила уже в Константинополе, а два года спустя–в Париже, на улице Сен–Поль!
Он был смуглый, маслянистый, почти липкий. А его отпрыск, конечный продукт этого брожения, Люска–младший, топтавшийся у барьера, был рыж, и курчавая его шевелюра окружала голову наподобие нимба.
— Я познакомился с Эдмоном Доссеном как–то вечером, когда играл на бильярде в пивной на площади Республики.
Можно поручиться, что председательствующий тоже ломает себе голову над вопросом, каким образом смиренный Люска, продавец–зазывала «Магазина стандартных цен», мог втереться в блестящее окружение Эдмона. Знатные вельможи нуждаются в придворных. Доссен был своего рода знатным вельможей, и преклонение этого рыженького уроженца Востока, должно быть, льстило его барству. Тот смеялся, когда требовалось смеяться, все одобрял, вился ужом, улыбался, сносил любые капризы Эдмона…
— А когда это было?
— Прошлой зимой.
— Повернитесь к присяжным, не бойтесь. Говорите громче…
— Прошлой зимой.
Лурса нахмурился. Пожалуй, добрых пять минут он глядел на отца, оттиснутого в глубь зала, думал только о нем, пытался перечувствовать вес.
Потом с таким видом, будто его только что разбудили, Лурса нагнулся к Николь и шепнул ей несколько слов. Пока она рылась в папках, адвокат смотрел на молодого Люска, удивляясь, что допрос еще не кончен, и старался определить или угадать, как человек, опоздавший к мессе, что же сейчас происходит.
— Верно, — подтвердила Николь. — Это как раз вы заставили вызвать его в суд.
Лурса поднялся. Не важно, что он прервал чью–то фразу.
— Прошу прощения, господин председательствующий. Я установил, что в зале есть свидетель, которого еще не заслушивали.
Понятно, все взоры устремились в зал. Публика завертелась на скамейках, оглядывая собственные ряды. И самое удивительное было то, что отец Люска со своими кроткими, испуганными глазами тоже обернулся вместе со всеми прочими, делая вид, что речь идет не о нем.
— Кого вы имеете в виду, мэтр Лурса?
— Эфраима Люска–старшего, которому полагалось бы находиться в комнате свидетелей.
Сын тем временем стоял у перил и почесывал себе нос.
