— Эфраим Люска, кто пропустил вас в зал? Каким образом получилось, что вы не находитесь в комнате свидетелей? Откуда вы вошли?
И человек с большими кроткими глазами неопределенным жестом указал на одну из дверей, хотя было очевидно, что войти через нее он не мог. Снова он стал жертвой рока! Он сам не понимал ни почему он здесь, ни как сюда попал, и стал пробираться сквозь толпу, бормоча себе что–то под нос, по направлению к комнате свидетелей, где ему полагалось быть.
— Вернемся к нашим баранам.
Г–н Никэ процитировал эту знаменитую фразу машинально, не глядя на сына Люска, и с удивлением услышал взрыв смеха; только взглянув на курчавое руно свидетеля, он понял причину общего веселья.
— Вопросов нет, господин прокурор?
— Я хотел бы только спросить свидетеля, который знал подсудимого со школьной скамьи, считал ли он его откровенным и жизнерадостным мальчиком или скорее обидчивым?
Вначале Эмиль Маню, зная, что за ним наблюдают, не решался бь!ть самим собой. Но теперь он забыл о публике, сидевшей в зале, и временами лицо его кривила непроизвольная гримаса. Как раз в эту минуту он вытянул вперед шею, чтобы лучше видеть Люска, и лицо его приняло мальчишеское выражение, с каким один школьник задирает другого.
Люска тоже повернулся к Эмилю, и взгляд его был еще мрачнее, чем взгляд его школьного товарища.
— Скорее, обидчивый, — отчеканил он.
Эмиль насмешливо хихикнул. Еще немного, и он призвал бы суд в свидетели, таким неслыханным и чудовищным показалось ему нахальное утверждение Люска, что он был обидчив. Он с трудом удержался, чтобы не встать с места, не запротестовать вслух.
— Насколько я вас понял, вы хотите сказать, что он был завистлив. Не торопитесь отвечать… Маню, как и вы, жил в скромных условиях. Многие ваши одноклассники были не так далеки друг от друга по своему имущественному положению. В таких случаях часто возникают различные кланы. Рождается зависть, которая легко переходит в ненависть.
Тут послышался голос Маню, который начал было:
— Да что ты там…
Но председательствующий прикрикнул:
— Молчать! Дайте говорить свидетелю.
Впервые с начала процесса Маню взбесился от злости и готов был призвать весь зал в свидетели такой неслыханной наглости. Не в силах сдержаться, он продолжал что–то ворчать, и председательствующий повторил:
— Молчать! Только свидетель имеет слово.
— Да, господин председательствующий.
— Что да? Означает ли это, как сказал господин прокурор, что ваш товарищ был завистлив?
— Да.
Тут заговорил Рожиссар.
— Судя по вашим прежним заявлениям, подсудимый — впрочем, он сам это подтверждает, — просил вас познакомить его с вашими приятелями. Припомните–ка хорошенько. Не было ли поведение Маню в отношении Эдмона Доссена вызывающим с первого же вечера, то есть с того вечера, когда произошел несчастный случай?
— Чувствовалось, что он его не любит.
— Хорошо. «Чувствовалось, что он его не любит». Выражал ли он свою неприязнь более откровенным образом?
— Он обвинил Эдмона, что тот передергивает.
Временами казалось, что Эмиль не выдержит и перепрыгнет через перила, отгораживавшие его от публики, до того он был напряжен.
— А что ответил Доссен?
— Что это правда, что он самый из всех нас умный и что Маню, если только сумеет, пусть тоже передергивает.
— В течение последующих дней вы часто виделись с Маню? Если не ошибаюсь, вы оба работали на одной и той же улице?
— Первые два–три дня.
— Что?
— Он со мной разговаривал. Потом, когда у него с Николь все пошло хорошо…
Хотя на брюках у него не было складок, все заметили, как дрожат его колени, словно Люска била лихорадка.
— Продолжайте. Мы стараемся установить истину.
— Он перестал интересоваться нами, и мной в том числе.
— Короче, он достиг цели! — отрезал Рожиссар, самодовольно выпрямляя стан. — Благодарю вас. Больше вопросов не имею, господин председательствующий.
Лурса медленно поднялся с места.
Первые же его слова были началом боя:
— Не может ли свидетель сказать, сколько отец давал ему карманных денег?
И, когда Люска живо повернулся к адвокату, сбитый с толку этим вопросом, Рожиссар сделал знак председательствующему.
Но Лурса уточнил:
— Господин прокурор требовал от свидетеля не точных, вполне определенных сведений, а, так сказать, сугубо личного мнения. Да позволит он мне в свою очередь осветить личность Эфраима Люска, называемого Жюстеном.
Не успел он закончить фразу, как Люска стремительно произнес:
— Мне не давали денег. Я сам их зарабатывал.
— Чудесно. Разрешите узнать, сколько вы зарабатывали в «Магазине стандартных цен»?
— Примерно четыреста пятьдесят франков в месяц.
— Вы оставляли их себе?
— Из этой суммы я давал родителям на питание и стирку триста франков.
— Сколько времени вы работаете?
— Два года.
— Есть у вас сбережения?
Он злобно бросал свидетелю вопросы прямо в лицо. Рожиссар снова беспокойно гпевельнулся в кресле и наклонился с таким расчетом, чтобы председательствующий мог услышать его слова, произнесенные вполголоса.
— Больше двух тысяч франков, — буркнул Люска. Лурса с удовлетворенным видом повернулся к присяжным:
