Покончено раз и навсегда с болезненным гнетом, с этим ежеминутным унижением, а главное — покончено со страхом!
Знал ли он хоть, почему убил? Это уже не имело никакого значения. Все переиначат. Переведут на пристойный язык.
Будут говорить о ревности. О загубленной любви. О ненависти к сопернику, который отбил у него Николь, хотя сам он и заикнуться не смел о своей любви.
Все это станет правдой. Почти прекрасной.
А ведь до этой минуты Люска, оставаясь один и медленно перебирая свои воспоминания, испытывал лишь болезненную зависть бедного юноши, зависть Эфраима Люска, даже не зависть бедного к богатому, к Доссену, которому он добровольно согласился служить, а зависть к такому же, как он, к тому, кого он сам ввел в их круг, к тому, кто продавал книги в магазине напротив и кто перешел ему дорогу, не заметив этого.
— Все то же самое! — вздохнул Лурса.
Который час? Он представления не имел. Его поразило зрелище похоронной процессии, двигавшейся по улице. На тротуаре стояли судейские, адвокаты в своих мантиях. А позади катафалка шли люди, одни тоже в торжественном облачении, другие в трауре. И оба лагеря с любопытством переглядывались, как служители двух различных культов.
Дебаты в судейской комнате все еще шли, то и дело звонили по телефону. Красные мантии вихрем носились по коридорам. Хлопали двери. На все обращенные к ним вопросы жандармы пожимали плечами.
Лурса — на усах у него поблескивали лиловатые капли вина — заказал еще стакан. Вдруг кто–то тронул его за локоть.
— Отец, вас зовет председательствующий. Догадавшись, что Лурса не расположен идти на зов г–на Никэ, Николь с мольбой поглядела на отца.
— Только на минуточку!
Он допил третий стакан и стал шарить в карманах, ища мелочь.
— Заплатите потом, господин Лурса. Ведь вы еще зайдете к нам?
Бедная Карла! Как она старалась придать своей уродливой физиономии чуть ли не заискивающее выражение!
— Мсье должен выйти к столу… Мсье должен что–нибудь скушать…
Ей удалось даже не огорчиться, хотя на письменном столе открыто стояли две бутылки, весь пол был усеян окурками и в кабинете царила обычная для дурных дней гнетущая атмосфера.
Лурса взглянул на нее, зеленовато–бледный, нелепый.
— Хорошо… Нет… Скажите им, Фина, что я устал.
— Мсье Эмиль с матушкой так хотят вас поблагодарить…
— Хорошо. Ладно.
— Значит, я им скажу, что вы сейчас выйдете?
— Нет, скажите… Скажите им, что я увижусь с ними как–нибудь на днях.
Николь, ждавшая в столовой, сразу все поняла, взглянув на Карлу. Она с трудом выдавила улыбку и обратилась к г–же Маню:
— Прошу вас, не обращайте внимания. Отец все время ужасно много работал. Он не такой, как другие. Эмиль счел необходимым заявить:
— Он спас мне жизнь! Потом добавил просто:
— Молодец!
Г–жа Маню, беспокоившаяся лишь об одном — как бы получше держаться за столом, — держалась слишком хорошо, слишком напряженно, слишком торжественно.
— Как мило с вашей стороны, что вы пригласили нас обедать. Хотя я, пожалуй, впервые в жизни так счастлива, но боюсь, что в нашем маленьком домике нам вдвоем с Эмилем в этот вечер было бы грустно.
Ей хотелось плакать, хотя причин для слез словно бы и не было.
— Если бы вы только знали, как я исстрадалась! Когда я подумаю, что мой сын…
— Но все ведь кончено, мама!
На Эмиле был все тот же синий костюм, все тот же галстук в горошек. Карла кружила вокруг стола, щедро накладывала Эмилю кушанья с таким видом, словно хотела сказать:
«Ешьте–ка! После всего, что вы натерпелись в тюрьме…»
Временами Николь прислушивалась. Маню заметил это и почти заревновал. Он чувствовал, что она не следит за разговором, что думает она о другом, о том, кого здесь нет.
— Что с вами, Николь?
— Ничего, Эмиль.
Как раз в эту минуту она пыталась припомнить, были ли они с Эмилем до всего случившегося на «ты» или на «вы». Ей казалось, что сегодня произошло что–то ни с чем не сообразное.
— Вы ему сказали, что я уезжаю в Париж?
— Да.
— А что он об этом думает?
— Что это очень хорошо.
— А он разрешит вам приехать ко мне, разрешит нам пожениться, когда я создам себе положение?
Почему он так много говорит и говорит слишком определенно? Она прислушивалась. Но слышно было лишь завывание ветра в каминной трубе да деликатное постукивание вилки о тарелку, вилки, которую г–жа Маню из утонченности держала кончиками пальцев и из тех же соображений подчеркнуто бесшумно жевала пищу.
— Я думаю, как ему удалось это открыть и главное — заставить того признаться.
Подали телятину. Она оказалась пережаренной. Карла извинилась, но ей пришлось все делать одной, она нынче выставила прочь очередную горничную, которая позволила себе дурно отозваться о мадмуазель.
— Разрешите, я отлучусь на минутку?
Николь поднялась, быстро вышла из столовой и остановилась в неосвещенном коридоре, услышав, как хлопнула дверь кабинета и сразу же вслед за этим раздались неверные шаги отца. Она отступила и забилась в темный угол, а он прошел совсем рядом мимо Николъ, как проходил раньше десятки раз, не подозревая о ее присутствии.
