Мы постепенно обживали новый дом. Я не представляла, что делать с фойе — таким холодным и отталкивающим. Обращалась к художникам. Они говорили: «Это мрамор, его можно оживить, если пустить по нему большие куски ткани». Какие ткани?! За свет расплатиться нечем. И меня начинает преследовать идея: чтобы великий фотохудожник Валерий Плотников хоть ненадолго повесил бы в фойе свои фотографии. Я с Плотниковым даже не была знакома. Однажды где-то встречаю его, осторожно обращаюсь с просьбой. И он, не раздумывая, соглашается. Плотников оживил фойе второго этажа. А сам фактически стал жителем этого Дома. Он женился на нашей сотруднице, он празднует здесь все свои даты. Он любит Дом. А я уже и забыла, что он — великий Плотников, и числю его родным человеком.
После пожара актеры звонили и первое, что спрашивали: «А кабинет Эскина уцелел?» К счастью, уцелел. Мебель из того кабинета и сейчас стоит у меня: папин стол, кресла, диван, на котором сидели многие великие люди — вплоть до Поля Робсона. По-прежнему держу пианино. Как инструмент оно не существовало уже при папе. Но до сих пор, случается, кто-то здесь репетирует, хотя все настройщики мира отказались за него браться. Лампы, фотографии, картины — почти все папино. Зеркало тоже, только тогда оно находилось не в кабинете, а в коридорчике перед ним. Там члены общественного совета снимали одежду и вешали ее в шкафы. Это была великая привилегия. Если человеку говорили, что он может раздеться там, это означало его признание. А смотрелись все актеры в это зеркало.
Раньше я даже не знала, когда день рождения Дома актера. Мы его не отмечали, проводили лишь открытие и закрытие сезона. После пожара заглянула в книгу отца и впервые увидела строчку, написанную мелким шрифтом: «Когда открылся Дом актера — это было 14 февраля 1937 года — страна отмечала столетие со дня смерти Пушкина, и первым нашим вечером был пушкинский…» Я опешила. Мне это показалось какой-то мистикой: сгорел он тоже 14 февраля.
Неожиданно мне приносят правительственный конверт с указом президента Ельцина. Согласно указу, наше здание передается из муниципальной собственности в федеральную и переходит в управление Министерством культуры. А у министерства были свои планы в отношении здания.
Так совпало, что на следующий день в нашем зале назначен сбор московской театральной общественности. Теперь я уверена — это был знак свыше.
Утром звонит Николай Николаевич Губенко и просит встретиться до собрания. На встречу приходят также министр культуры Евгений Сидоров и Михаил Ульянов.
Свыше опять подоспела неожиданная помощь: в кабинете появилась съемочная группа «Авторского телевидения». Журналисты не в курсе событий, просто решили взять у меня интервью. Таким образом, наши отношения выясняются перед камерой.
Идем в зал. Ульянов отчитывается о деятельности СТД и вынужден сказать о Доме актера. Поднимается шум, актеры требуют, чтобы я выступила. Говорю сдержанно, но уверенно: «Указ нарушает предыдущую договоренность, и это несправедливо». Со страстными речами в защиту Дома выступают Элина Быстрицкая, Сева Шиловский и другие.
В результате появляется новый указ Ельцина. У нас опять праздник после очередного этапа борьбы. Теперь надо оформить отношения с Госкомимуществом, во главе которого — Анатолий Борисович Чубайс. Мне совершенно все равно, что думают и говорят об этом человеке. Я верю в него, хотя знаю, что он не только невероятно целеустремлен, но и упрям, даже когда не прав, а бывает и такое. Мы подписали договор об аренде здания на Арбате на 49 лет. И очень важно, что в договор со слов Чубайса вписано «без арендных платежей». Это дало нам возможность встать на ноги, научиться хозяйствовать и заняться благотворительностью.
Не могу не сказать еще об одном человеке, который был в курсе всех перипетий с Домом и опекал нас, — это Наина Иосифовна Ельцина. Я познакомилась с ней благодаря Марии Владимировне Мироновой. Наина Иосифовна приходила в Дом актера. Меня всегда восхищало, как она проста, умна и невероятно элегантна. И как трогательно она объясняла поступки Бориса Николаевича. Я помню, был фуршет в нашем ресторане, совпавший по времени с началом чеченского конфликта. Наина Иосифовна сидела за столом и разъясняла окружившим ее актерам, почему Борис Николаевич так поступает. Всем было понятно, что разумное объяснение найти трудно. Но как искренне она это делала!
Вообще ее отношение к Борису Николаевичу — удивительное. Она всегда любила и уважала его. Она говорила дочкам: «Вы у меня не спрашивайте, спросите папу — он все читал и все знает».
Мы довольно много вместе занимались не только делами Дома актера. К примеру, ездили с ней под Загорск, в детский дом для слепоглухонемых детей. Она там себя очень естественно вела, внимательно слушала, брала на руки ребенка. Она всегда старалась помочь. Очевидно, по-человечески, по-женски, она решала много государственных дел.
Это подтверждают и случаи с Домом актера. Когда у меня возникали трудности, я знала, что могу позвонить двум людям — Анатолию Борисовичу Чубайсу и Наине Иосифовне.
