– Да. Я просто ждал оказии поговорить с вами наедине. Ваша супруга очень болезненно реагирует на некоторые вещи.
– На некоторые вещи и я… без восторга.
Романов сделал последний глубокий вдох и с явным сожалением покинул балкон. Леденцов хмуро двинулся за ним. Весеннее настроение несколько померкло. Когда Николай Николаевич извлёк на свет божий серую картонную папку, настроение выругалось и скрылось в неизвестном Леденцову направлении.
– Я же её сжёг, – сказал он, – ещё на прошлый Новый год.
– Это другая такая же. Здесь копии всех документов, которые вы не решились изучить тогда.
Николай Николаевич положил папку на стол у окна, а сам с отсутствующим видом уставился на книги в шкафу.
– А если я опять?
– Да жгите на здоровье, – пожал плечами Романов. – Оригиналы-то никуда не денутся. Не вижу смысла прятаться от правды.
– От вашей правды нужно хорониться, как от чумы.
Николай Николаевич оторвался от изучения корешков и почти без улыбки предложил:
– Давайте считать это (кивок на папку) прививкой. Малая доза правды поможет вам справиться с большой.
Емельян Павлович наклонился над столом. Он понял, что любопытство грызло его почти полтора года, и ещё пять минут он не выдержит. «Всё равно не отвяжется», – подумал Леденцов себе в оправдание и решительно развязал тесёмочки.
Ничего не случилось. Джинн не вылетел, потусторонний жар не испепелил его, даже фотографии с искорёженными телами не бросились в глаза. Фотографий вообще не было – только какие-то бумаги казённого вида да несколько газетных вырезок. Последние сопровождались иллюстрациями, но явно были результатом не слишком умелого коллажа.
Леденцов подвинул стул к столу, сел и взял в руки верхнюю вырезку.
– Я пойду пока чайку соображу, – сказал Романов и удалился.
Вернулся он через четверть часа с подносом, от которого пахло бергамотом.
– Я зелёный пью, – буркнул Емельян Павлович, не отрываясь от чтения.
– Знаю. Вас Иван Иванович пристрастил. А вот я своих… – Николай Николаевич оборвал себя. – В вашей чашке – «Зелёная обезьяна».
И Романов неуместно хмыкнул. Леденцов оторвался от папки и уставился на Николая Николаевича.
– Мой воспитанник Гринев, – пояснил тот, – однажды сказал во время тренировки: «Как можно не думать о зелёной обезьяне? Я не справлюсь!»
Емельян Павлович вернулся к бумагам. Он помнил эту старую восточную притчу. Николай Николаевич снова посерьёзнел.
– Как видите, он себя недооценил.
– Так это все он, – Леденцов спросил больше для проформы, он уже догадался, кто был главным героем газетных статей и милицейских протоколов, – ваш любимый ученик Гринев?
– Он. Как видите, силу он не потерял. И на сей раз его не пришлось полгода выхаживать под присмотром психологов в штатском.
Емельян Павлович перелистал непрочитанные ещё бумаги. Там мелькало всё то же: «…найден мёртвым…», «…покончил с собой…», «…доставлена в психиатрическую клинику…». Только последний документ смотрелся неуместно.
– «Договор аренды», – Леденцов постучал пальцем по жёлтому листку. – А это тут зачем?
– Это косвенное доказательство. На случай, если вы усомнитесь. Андрей Валентинович снял квартирку по указанному адресу за три месяца до описанных событий. И она стала как раз эпицентром всего этого кошмара. На обратной стороне схема.
Емельян Павлович перевернул ксерокопию договора и обнаружил чертёж, напоминающий схему Солнечной системы. Солнце изображала загогулина, подписанная «Гринев», планеты – кружочки с числами.
– Это номера документов, которые вы только что пролистали.
Планет было очень много.
– И как он это?
– Вы не поверите. Пожелал счастья. Да-да, счастье – штука разрушительная. В пароксизме люди не чувствовали боли, не обращали внимания на страдания. Ни на свои, ни на страдания ближнего. В результате – все описанные несчастные случаи.
– Понятно.
Леденцов вспомнил одну заметку, в которой клеймились врачи «Скорой». Они не спеша подошли к больному-инфарктнику (он упал прямо на улице и уже задыхался), улыбались ему, даже, кажется, целовали, но и не подумали произвести реанимацию. И больной тоже улыбался. Задыхался и улыбался.
– А потом, – сказал Романов, – счастье кончилось. Не все это выдержали. Кто-то сиганул с балкона. Кто-то просто тронулся умом.
– Сволочь, – Леденцов тыльной стороной ладони отодвинул от себя папку. – Это был один случай?
– Неизвестно. Больше он так не прокалывался, возле своего дома не проводил акций. А за пределами… Кто знает?
Емельян Павлович всё ещё смотрел на папку. Вспомнилось, как он пытался оправдать Гринева, придумывал для него благородные мотивы…
– Почему его не пристрелили? – спросил Леденцов. – У вас же есть свои люди в спецслужбах. Тот же Минич.
– Слишком высок риск, что Андрей Валентинович обнаружит покушение. Он наверняка от него застраховался. Заметит – будет мстить не только вам, но и всему миру. Ладно, пусть не миру, пусть только спецслужбам. Представляете, что начнёт твориться? Нет, мы его остановим другим способом. Вы его остановите. Собирайте свою команду. Обещаю, что это – в последний раз.
