– Да-да, вы должны будете выполнить мои требования в точности. Не думайте, что я буду наделять голосами каких-нибудь дураков или дур. Выходит какая-нибудь толстоногая, обвисшая дама и начинает петь тонким голоском о подснежниках или о фиалках. «Фиалки, фиалки, где вы?» Вы думаете, это даст сбор? Это может только дать разорение. Я хочу поставить дело серьезно, раз я согласился участвовать в таком предприятии. Я еще не знаю, что из этого выйдет, и время мое не так уж дешево стоит, но я такой человек: раз делать – так уж делать.
Наглый человек долго болтал на эту тему. Кнупф слушал его с удивлением. В кабачке он держался совсем по-иному. Минут через двадцать он отвел его на третий этаж и предоставил в его распоряжение две комнаты.
– Желаю вам успеха, – сказал он и хлопнул по его ладони, как цыган, продающий лошадь.
Затем, стараясь быть похожим на купца, заключающего выгодную сделку, он сказал Батайлю:
– Желаю вам полного успеха! Дай бог, чтобы из этих комнат выходили знаменитости, мировые певцы и певицы. Постарайтесь сделать это. Предприятие – выгодное во всех отношениях.
В этот же день Кнупф привел в Мастерскую и изготовителя красивых женщин. Этот был значительно симпатичнее Батайля. Его фамилия была Карташевич. Это был поляк, долго живший в Берлине. Он был солдатом, затем дамским портным, затем был владельцем института красоты, разорился, но сохранил достоинство и тонкое понимание женского изящества. С ним, несомненно, можно было сделать дело. Кнупф, даже не знакомя его с Латуном, привел в Мастерскую и предоставил ему три комнаты. Ведь женщинам свойственна стыдливость, и лишняя комната, рассчитал он, не помешает им.
Мастерская начинала работать. Из труб ее вился дым. На лестницах начиналось движение. Деятельные приготовления шли в нескольких этажах, хотя они далеко еще не были заполнены.
Однако недоразумения не прекращались.
Одно из них, связанное с первым заказом, разыгралось в первую же неделю после переезда Мастерской Человеков в новое помещение и будет описано в следующей главе.
Латун проснулся от странного крика. Кричали на улице. Здоровенный человек бил кулаками в зеленые ворота Мастерской. Хозяин высунулся в окно и, может быть, в первый раз увидел в конструктивном ракурсе обветшалое здание. Оно выглядело довольно жалко, с полуразрушенными своими карнизами и с бесконечным количеством ставней. Некоторые из них были закрыты.
Старик посмотрел на часы и пришел в ярость. Девять! Все отделения должны работать. Между тем ясно, что сотрудники прохлаждаются в утреннем сне.
Весь первый этаж, где Капелов руководил подготовкой теста и сгустков, еще спал. На втором этаже, где делались гении, ставни тоже были закрыты, а рядом, где изготовлялись просто симпатичные люди (этот отдел открыл Ориноко), ставни были так наглухо заколочены, что само собою рождалось сомнение в том, откроются ли они когда-нибудь.
Старик дрожал от гнева. Он злился на себя за то, что начинает отставать от дела, что эти мальчишки делают, что хотят, и ленятся при этом, и сам он просыпается так поздно – в девять часов, в то время как Мастерская должна работать с восьми. К тому же просыпается не нормально, а от дикого крика.
Крик на улице продолжался и даже усиливался. Удары в ворота участились.
Латун, сильно высунувшись в окно, заорал:
– Эй, кто там? Что вы скандалите? Вы не в публичный дом врываетесь!
Латуну нельзя было отказать в наблюдательности.
В облике здания Мастерской Человеков в это жаркое. утро, благодаря многим закрытым ставням, действительно было что-то от лениво просыпающегося публичного дома.
«Ах, надо бы перекрасить дом, – подумал он, – починить карнизы, выпрямить балкончики, надо придать дому приличный вид. В конце концов закроют мое учреждение».
И он опять заорал:
– Слушайте, чего вы так бухаете, вы сломаете ворота! Что вам нужно?
По форме головы старик узнал в неизвестном человеке свое изделие. Да, это был жених девушки, этот писатель… Но отчего он в таком бешенстве?
– Халтурщики! – кричал писатель диким, хриплым, во всем изверившимся голосом.
Старик пожал плечами:
– Что вам нужно? Что вы орете?
– Как можно так работать? – яростно возмущался внизу писатель. – Не понимаю, как можно так работать?
– А что такое? Что случилось?
Из окна второго этажа, где делались гении, высунулась голова Батайля, Нельзя сказать, чтобы голова эта была красива. Кожа на его лице стала еще более гусиной. Он несколько раз просил Капелова разгладить ее, но тому все было некогда, точно так же, как Латуну все еще было некогда поправить голову Капелову, чтобы он мог ею свободно поворачивать во все стороны. Кнупфу Батайль тоже напоминал об обещании, данном в кабачке, подремонтировать его, но из этого ничего не выходило.
Из узких глазных щелей Батайля излучались равнодушие и презрение. Он нисколько не был напуган неожиданным криком. Он был только обижен наглостью и немузыкальностью его тона. Сжав губы плюющим движением, он посмотрел вниз с брезгливо-плачущим выражением лица:
