Я помню, как мать пела мне колыбельную, когда мне было лет шесть. Это случилось в самую тёмную ночь, когда болота окутывали деревню густым туманом.
Мы сидели у очага, который горел слабым, но тёплым светом. Я прижимался к её боку, чувствуя тепло её тела, а её тихий голос наполнял комнату. Это была простая мелодия, медленная, как спокойное течение реки, но в её словах скрывалось что-то большее, чем просто утешение:
Пусть тени лягут в ночь,
Где звёздный свет дрожит,
Там путь найди, но не спеши,
Где тишь болота спит.
Пусть ветер принесёт покой,
И вспомнишь ты меня.
Я сберегу твой слабый шаг,
Пока дрожит
земля.
Её голос был тихим, но слова оставались в воздухе даже после того, как она замолкала.
— Почему ты всегда поёшь одно и то же? — спросил я, уткнувшись в её тёплый бок.
— Потому что это песня нашей семьи, — ответила она, проводя рукой по моим волосам. — Она напоминает мне, что мы всегда будем вместе, даже когда станет трудно.
Я посмотрел, как её лицо освещается огнём. Оно было спокойным, но в глазах я заметил усталость. Тогда я этого не понимал, но теперь её слова звучат, как молитва, обращённая к самому миру, в котором мы жили.
"Я сберегу твой слабый шаг…"
Эта строчка застряла у меня в голове. Она звучала во сне, когда вокруг всё рушилось. Это обещание, которое мать дала мне, но которое так и не смогла удержать.
Утренние Тени
Слова песни ещё звучали в голове, тихо, как эхо. Я шёл вперёд, но не чувствовал земли под ногами. Воспоминания цеплялись за меня, как колючки, заставляя замедлять шаг, чтобы не вырваться из этого странного, тёплого сна.
Но утро уже было здесь. Холодный свет рассвета разливался по двору, подчеркивая угловатые линии усадьбы. Воздух был свежим, но он никак не освежал сознание.
Гвардейцы стояли у западных ворот. Трое, как обычно. Их силуэты были чёткими, неподвижными, словно статуи. Один из них лениво потянулся, затем поправил ремень с мечом, другой провёл рукой по шее, глядя куда-то в сторону. Дым от трубки третьего тонкой струйкой вился вверх, исчезая в утреннем свете.
Они почти не двигались, но их присутствие было ощутимым, как каменные глыбы, через которые я пробирался.
Я ускорил шаг, крепче прижав к груди свёрток с тканью. Звук моих шагов глухо раздавался в пустоте двора. Я чувствовал, как их взгляды скользят по мне, оценивающие, равнодушные.
Двор был всё тем же. Обычным. Только теперь он казался мне чужим, как будто не принадлежал этому месту. Но мастерская была впереди, и это было всё, что имело значение.
Тени воспоминаний вновь начали наступать.
Старый Нож
Мне было девять, и я часто следовал за отцом, пытаясь во всём быть похожим на него. Он был для меня не просто отцом — он был героем, человеком, который мог починить всё что угодно, будь то сломанная телега, прохудившаяся крыша или даже разбитое сердце. Его руки, грубые и покрытые мозолями, казались мне волшебными, способными превратить старое в новое, а сломанное — в целое.
