Мастерская будто дышала вместе со мной, каждый мой вдох и выдох отдавались в стенах гулким эхом, словно само помещение было живым существом, следящим за каждым моим движением. Тени от свечей двигались плавно, но неестественно, словно их контролировала невидимая сила, играя с моим восприятием. Они извивались, как тёмные ленты, то приближаясь, то отдаляясь, создавая иллюзию, что за моей спиной кто-то стоит. Я знал, что это лишь игра света, но от этого не становилось легче.
Ткань на столе больше не была обычной. Её узоры, тёмные и глубокие, складывались в образы, которые мне не хотелось разглядывать. Линии сплетались в нечто жутко знакомое: деревья с голыми ветвями, окровавленные пальцы, руки, что держали белую фату. Это был мой будущий труд — и моя неизбежная боль. Каждый стежок, который я делал, казалось, вёл меня ближе к чему-то, чего я не мог избежать.
Я попытался отвернуться, но взгляд всё равно возвращался к ней. Ткань будто звала меня, манила, заставляя смотреть на узоры, которые становились всё более чёткими. Я встал, пытаясь прогнать мысли, но они цеплялись за меня, как колючки. Взял свечу, прошёлся по мастерской, но шёпот остался со мной, где бы я ни был. Он не был громким, но врезался в голову, проникая глубже, чем обычные звуки. Это был шёпот, который я слышал только в самые тёмные ночи, когда оставался один на один с собой.
— Прочь… — выдохнул я, но комната не ответила. Вместо этого свет внезапно погас. Свеча в моей руке потухла, оставив меня в кромешной тьме. Я попытался вдохнуть, но воздух стал тяжёлым, будто вязкий туман наполнил лёгкие. Сердце заколотилось, и я почувствовал, как холодный пот стекает по спине.
И тогда я услышал это снова.
Чавканье.
Оно доносилось из углов, из-под стола, с потолка. Сначала тихое, едва уловимое, но вскоре становилось всё громче. С каждым ударом сердца звук наполнял мастерскую, пока не стал невыносимым. Я зажал уши руками, но это не помогло. Звук был внутри меня, как будто он исходил из самой глубины моей души.
— Остановись, остановись… — молил я, но голос мой утонул в этом звуке.
Я рухнул на колени, чувствуя, как платок на шее становится всё теплее, словно кто-то опустил его в горячую кровь. Руки сами потянулись к нему, но что-то остановило меня. Внезапно всё стихло.
Я открыл глаза, и мастерская вновь заполнилась светом. Свеча на столе горела ровным, спокойным пламенем. Но это не принесло мне утешения. Я знал, что тишина — лишь передышка перед бурей.
Прошло несколько дней, прежде чем я снова увидел её.
Лина стояла в мастерской, её фигура, освещённая утренним светом, казалась хрупкой, как будто она была сделана из стекла. Она улыбнулась, но я видел, как её взгляд чуть заметно дрогнул, когда она посмотрела на меня. Её глаза, обычно такие тёплые и спокойные, теперь казались немного отстранёнными, словно она уже начала отдаляться от меня.
— Ты готов? — спросила она, её голос был мягким, но в нём чувствовалась лёгкая нервозность.
Я кивнул, хотя внутри всё горело. Мои руки дрожали, когда я взял ленту для измерений, и я с трудом удерживал её. Каждое движение казалось мне мучительным, как будто я готовил её не к свадьбе, а к чему-то гораздо более страшному.
— Пожалуйста, встань сюда, — сказал я, указывая на возвышение.
Она послушно подошла, встав на указанное место. Её платье мягко шуршало, создавая странный контраст с давящей тишиной мастерской. Я начал снимать мерки, но каждое прикосновение, каждый вздох Лины были для меня пыткой. Её шея, её плечи, её талия — всё это было для него. Для лорда. Для человека, который забрал её у меня, даже не зная, что она когда-то была моей.
— Всё в порядке? — спросила она, склонив голову.
— Да, — ответил я, но мой голос звучал пусто.
— Ты выглядишь… уставшим, — тихо сказала она, когда я опустился на колени, чтобы измерить подол её платья.
— Это… всего лишь работа, — ответил я, избегая её взгляда.
— Ты всегда так говоришь, — улыбнулась она.
Её слова заставили меня остановиться. Я поднял глаза и встретился с её взглядом. Тёплым, понимающим, но далёким.
— Лина… — начал я, но не знал, что сказать дальше.
Она протянула руку, слегка коснувшись моей.
— Всё будет хорошо, — сказала она, и её голос был настолько мягким, что на мгновение я почти поверил ей.
Я отвёл взгляд, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— Я закончу это… платье, — произнёс я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.
Лина молча кивнула, позволяя мне закончить мерки. Когда я закончил, она спустилась с возвышения, её платье тихо шуршало.
— Спасибо, — сказала она, направляясь к двери.
Но прежде чем выйти, она остановилась, обернулась и добавила:
— Ты делаешь прекрасную работу.
Эти слова, сказанные так искренне, были для меня и похвалой, и приговором.
Дверь закрылась за ней, оставив меня в пустой мастерской, окружённого её запахом, её голосом, её образом, который я не мог изгнать из своей головы.
Я опустился на стул, глядя на ленту для измерений в руках. Она всё ещё хранила тепло её тела.