Облегчение, сладкое и горькое одновременно, накрыло меня, как волна. Они не видели меня. Они не слышали. Но это не значило, что я в безопасности. Я знал, что они вернутся. И когда они вернутся, я должен быть готов. Но готов ли я? Готов ли я к тому, что они сделают со мной, когда найдут? Готов ли я к их смеху, к их жестокости, к их бесконечной жажде крови?
Я огляделся, пытаясь найти новое укрытие. Холм был слишком открытым, а поле — слишком опасным. Но куда идти? Лес? Нет, там они. Озеро? Слишком далеко. Я замер, чувствуя, как страх сковывает меня, как ледяные цепи опутывают моё тело. Но я не мог оставаться здесь. Насекомые, эти маленькие мучители, уже начали снова ползти по мне, и я знал, что не выдержу ещё одного нападения. Я не выдержу.
Я сделал шаг. Потом ещё один. Трава шуршала под ногами, её звук был как приговор, но я старался двигаться как можно тише. Каждый шаг был пыткой. Моё тело болело, моё сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из груди, но я продолжал идти. Я должен был найти новое укрытие. Должен был выжить. Хотя бы ещё немного. Хотя бы ещё один шаг.
Ещё один стежок
Лесная опушка встретила меня тишиной. Но это была не та тишина, что приносит покой. Нет, это была тишина, полная угрозы, словно сам лес затаился, наблюдая за мной, выжидая, когда я сделаю шаг, который станет последним. Я вышел из высокой травы, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости. Каждый шаг давался с трудом, будто земля тянула меня вниз, в свои холодные, безжалостные объятия. Голод. Он подкрался незаметно, как вор, но теперь был здесь, внутри, грызущий и ненасытный. Он разъедал меня изнутри, превращая мои мысли в хаос, а тело — в слабую, дрожащую оболочку. Я сжал живот, пытаясь заглушить это чувство, но оно только усиливалось, становясь всё более невыносимым.
Я сожалел. Сожалел о том, что отказался от еды и питья. Если бы я поел тогда, если бы не был так горд, так глуп… Но теперь было поздно. Поздно для сожалений, поздно для исправлений. Я огляделся, надеясь найти что-то, что утолит эту пустоту, этот всепоглощающий голод. И тогда я увидел их. Ягоды. Красные, сочные, они висели на кустах, словно зовя меня, обещая насыщение, обещая облегчение. Я протянул руку, но вдруг остановился. Рука дрожала, как будто сама боялась прикоснуться к этому соблазну.
Воспоминание нахлынуло, как волна, холодная и беспощадная. Отец. Мы шли по лесу, он нёс дичь на плече, а я, ещё ребёнок, шёл рядом, стараясь не отставать. Я увидел такие же ягоды и потянулся к ним, восхищённый их яркостью, их совершенством. Отец резко одернул меня. Его голос был строгим, но в нём читалась забота, та самая, что согревала меня в холодные ночи: "Не трогай. Они ядовиты. Съешь — и умрёшь". Я тогда не понял, как что-то такое красивое может быть опасным. Как что-то, что выглядит так привлекательно, может убить. Но теперь я знал. Теперь я понимал.
Я отдернул руку, чувствуя, как голод сжимает меня ещё сильнее. Он был как зверь, рвущийся на свободу, но я не мог поддаться. Я не мог рискнуть. Я сжал зубы так сильно, что они, казалось, вот-вот раскрошатся, и отвернулся. Голод — это плата. Плата за жизнь. Порой это необходимая жертва. Но чем дольше я шёл, тем сильнее становилась слабость. Ноги подкашивались, в глазах плыли тени, и я уже не мог отличить реальность от иллюзии. Я слышал шум — чавканье, шелест, голоса, которых не могло быть. Лес вокруг меня оживал, но не так, как раньше. Он был враждебным, полным угроз, словно сам хотел моей гибели.
Я видел отца. Он шёл впереди, обернулся, что-то сказал, но я не мог разобрать слов. Его голос был как эхо, далёкое и неуловимое. Потом он исчез, растворившись в воздухе, оставив меня одного в этом бесконечном, зловещем лесу. Я упал на колени, чувствуя, как земля подо мной качается, словно пытается сбросить меня в бездну. Мои руки сжали платок на шее. Он был липким от пота и крови, и его запах, резкий и металлический, смешивался с запахом леса, создавая какую-то адскую смесь, от которой тошнило. Я закрыл глаза, пытаясь удержаться в реальности, но она ускользала, как песок сквозь пальцы. Голод. Он был везде. В моём желудке, в моей голове, в моих мыслях. Он стал частью меня.
И тогда я почувствовал это. Вкус. Крови, плоти, перьев. Он был резким, почти отвратительным, но в то же время таким желанным. Я открыл глаза и увидел, что держу в руках тушку птицы. Она была маленькой, тёплой, и я… я терзал её. Мои зубы рвали мясо, мои пальцы сжимали перья. Я не помнил, как это произошло. Не помнил, как поймал её. Но теперь я ел. Ел, как зверь, как существо, у которого не осталось ничего, кроме инстинкта выживания. Вкус был отвратителен, но я не мог остановиться. Каждый кусок приносил облегчение, но вместе с ним приходило и осознание того, на что я способен. На что меня может толкнуть голод.