Идя по коридору, она слышала, как за её спиной, у туалета, громко ругались две женщины:
— Извините, мадам, но я вошла после вас в уборную — и всё сиденье было обоссано. Если вам неприятно это слышать, то мне ещё неприятнее на это садиться…
У знакомой двери Фая замерла и робко постучала. Ей никто не ответил. Она толкнула дверь и вошла.
— Ты!.. — отрываясь от листа бумаги, прошептал Маста.
— Да… — прошептала Фая, — погаси свет и раздень меня…
Ритмично жжихали косы: широким взмахом скашивая траву, Лара шла за бабкой и не отставала.
Солнце ещё не поднялось из-за стены Бункера, но свет уже проникал через решётчатый стеклянный купол, и туман над озером редел. Стрекотали кузнечики, в перелеске куковала кукушка, у воды квакали жабы.
Докосив ряд, бабка утёрла со лба пот и посмотрела на Лару. Лара прислушалась: вся округа была заполнена монотонным гулом.
— Бабушка, что это?
— Колокола гудят.
— Где?
— На том берегу, на монастырской колокольне. Звонить в них запрещено, вот они от скуки сами по себе и гудят.
— А ты в Бога веришь? — спросила Лара.
— Как не верить: что Бог, что человек — всё едино. Мы с Богом-то равны, — монотонно бормотала бабка, натачивая косу.
— Мы — в Бункере, а Бог — на свободе. Где ж равенство?
— В судьбе. У нас — своя судьба, у Бога — своя. Может, он своей судьбе тоже не рад, да деваться некуда. И тем же тоном добавила: — Ты на пяточку косы нажимай сильней, трава-то податливей и пойдёт.
Лариса несколькими взмахами косы докосила свой ряд, перевела дух и деловито спросила:
— А теперь куда?
— Вон на ту ложбинку, — махнула рукой бабка, и, положив косы на плечи, они пошли берегом.
— Нынче в лесу грибов много, примета плохая, не к добру, — говорила на ходу бабка.
Послышался конский топот: на белых лошадях скакали шаман и парень — оба смуглые, в набедренных повязках.
Шаман осадил лошадь и крикнул старой:
— Извини, спешу. Вечером загляну к тебе — дело есть.
И всадники повернули к лесу.
— С кем это шаман? — спросила Лара.
— С сыном. Нечто забыла? Сын у шамана — жених завидный, ладный. Могу сосватать.
— Ну что ты, бабушка.
— А что?..
— Да он ростом маленький…
— И маленькие на дорогах не валяются, и большие звёзд не хватают.
— Я же всё-таки училась…
— Училась. А что такое снег, дождь, ветер, знаешь?
— Нет. А что это?
— Сама не знаю. Хотела тебя спросить, думала, тебя учили? Чему же учили?
— Манерам.
— Давай поспешать, а то роса спадёт, — вздохнула бабка.
Родные места уже не казались Ларе ржавыми, она тоже вздохнула, хоть ещё и не радостно, но уже легко.
На растормошенную кучу мусора слетелись жирные мухари. Рядом с помойкой стояла грузовая машина, и мусорщики в лёгких портках и жёлтых жилетах на голое тело поддевали вилами и кидали в кузов плотно слежавшуюся гниль. Вслушиваясь в звучание своей органной пьесы, Маста с суровым спокойствием метал мусор, а видел изгиб её спины, вспоминал её беспокойный шёпот, её стон, содрогания, её прохладную шёлковую кожу.
В самом низу слежавшийся мусор был сырой, и, когда его поднимали на вилы, с него текло. Из полого угла выскочила толстая крыса, а гнездо с крысятами полетело в кузов, уже наполненный с верхом.
— Поднимай борта, — крикнул кто-то.
У машины закрыли борта, шофёр завёл мотор, и машина уехала.
Мусорщики встали в кружок, сняли голицы, достали папиросы и закурили. С воем промчались полицейские.
— Что случилось, кто знает? — глубоко затягиваясь, устало спросил один из рабочих.
— Говорят, Бункер дал трещину, — ответил другой, сплёвывая.
— Чего ж полицейских булгачить? Пригнали бы хвалёных инженеров.
— Инженеры пьянствуют, знамо дело.
— Хрен с ней, с трещиной, чинили бы кондиционер, — духота измотала.
Маста посмотрел вверх: сквозь сальные стёкла купола нещадно палило солнце.
К помойке подошёл порожний грузовик, и шофёру крикнули:
— Давай, давай ещё… подпячивайся…
Лакей с поклоном подал ей на подносе конверт, на котором по середине крупными буквами было написано: «Фае», а сверху — маленькими: «Второе уведомление Государя».
— Второе? А где же первое? — удивилась мать, вскрыла письмо и быстро пробежалась по тексту глазами.
— Фая, — закричала она, вбежала в комнату дочери и увидела, что та ещё спит. — Фая, в чём дело? Почему ты так долго спишь? Ты здорова?
— Да, мама, — ответила Фая спросонья, ещё плохо понимая, что происходит.
— Тогда быстро вставай и собирайся. Тебя Государь ждёт.
Мать резко обернулась к челяди, столпившейся за её спиной, и хлопнула в ладоши. Заиграл флейтист, и весь дом пришёл в движение: готовили ванну, утюжили платье, настаивали травы, припасали растирания, бальзамы, крема. Фаю одели в махровый белый халат и повели в парную, где долго хлестали берёзовым веником, потом намыливали губкой, купали в хвойной воде, потом массажист долго мял, растирал и поколачивал её тело, умащенное бальзамом; а она вспоминала, как этой ночью лежала на краю постели, а он стоял возле неё на коленях на полу и целовал ей спину, ягодицы, ноги, а она плавно извивалась, как змея. Касания мягких рук массажиста стали ей приятны.
