– Я не чувствую, что мне трудно, и не могу представить жизнь лучше, интереснее этой… Я буду звать вас – Ниловна; Пелагея – это не идет вам.
– Зовите, как хочется! – задумчиво сказала мать. – Как хочется, так и зовите. Я вот все смотрю на вас, слушаю, думаю. Приятно мне видеть, что вы знаете пути к сердцу человеческому. Все в человеке перед вами открывается без робости, без опасений, – сама собой распахивается душа встречу вам. И думаю я про всех вас – одолеют они злое в жизни, непременно одолеют!
– Мы победим, потому что мы – с рабочим народом! – уверенно и громко сказала Софья. – В нем скрыты все возможности, и с ним – все достижимо! Надо только разбудить его сознание, которому не дают свободы расти…
Речь ее будила в сердце матери сложное чувство – ей почему-то было жалко Софью необидной дружеской жалостью и хотелось слышать от нее другие слова, более простые.
– Кто вас наградит за труды ваши? – спросила она тихо и печально.
Софья ответила с гордостью, как показалось матери:
– Мы уже награждены! Мы нашли для себя жизнь, которая удовлетворяет нас, мы живем всеми силами души – чего еще можно желать?
Мать взглянула на нее и опустила голову, снова подумав: «Не понравится она Михаиле…»
Вдыхая полной грудью сладкий воздух, они шли не быстрой, но спорой походкой, и матери казалось, что она идет на богомолье. Ей вспоминалось детство и та хорошая радость, с которой она, бывало, ходила из села на праздник в дальний монастырь к чудотворной иконе.
Иногда Софья негромко, но красиво пела какие-то новые песни о небе, о любви или вдруг начинала рассказывать стихи о поле и лесах, о Волге, а мать, улыбаясь, слушала и невольно покачивала головой в ритм стиха, поддаваясь музыке его.
В груди у нее было тепло, тихо и задумчиво, точно в маленьком старом саду летним вечером.
На третий день пришли к селу; мать спросила мужика, работавшего в поле, где дегтярный завод, и скоро они спустились по крутой лесной тропинке, – корни деревьев лежали на ней, как ступени, – на небольшую круглую поляну, засоренную углем и щепой, залитую дегтем.
– Вот и пришли! – беспокойно оглядываясь, сказала мать. У шалаша из жердей и ветвей, за столом из трех нестроганых досок, положенных на козлы, врытые в землю, сидели, обедая – Рыбин, весь черный, в расстегнутой на груди рубахе, Ефим и еще двое молодых парней. Рыбин первый заметил их и, приложив ладонь к глазам, молча ждал.
– Здравствуйте, братец Михаиле! – крикнула мать еще издали.
Он встал, не торопясь пошел встречу, узнав ее, остановился и, улыбаясь, погладил бороду темной рукой.
– Идем на богомолье! – говорила мать, подходя. – Дай, думаю, зайду, навещу брата! Вот моя подруга, Анной звать…
Гордясь своими выдумками, она искоса взглянула в лицо Софьи, серьезное и строгое.
– Здравствуй! – сказал Рыбин, сумрачно усмехаясь, потряс ее руку, поклонился Софье и продолжал: – Не ври, здесь не город, вранье не требуется! Все – свои люди…
Ефим, сидя за столом, зорко рассматривал странниц и что-то говорил товарищам жужжавшим голосом. Когда женщины подошли к столу, он встал и молча поклонился им, его товарищи сидели неподвижно, как бы не замечая гостей.
– Мы тут живем, как монахи! – сказал Рыбин, легонько ударяя Власову по плечу. – Никто не ходит к нам, хозяина в селе нет, хозяйку в больницу увезли, и я вроде управляющего. Садитесь-ка за стол. Чай, есть хотите? Ефим, достал бы молока!
Не торопясь, Ефим пошел в шалаш, странницы снимали с плеч котомки, один из парней, высокий и худой, встал из-за стола, помогая им, другой, коренастый и лохматый, задумчиво облокотясь на стол, смотрел на них, почесывая голову и тихо мурлыкая песню.
Тяжелый аромат дегтя сливался с душным запахом прелого листа и кружил голову.
– Вот этого звать Яков, – указывая на высокого парня, сказал Рыбин, – а тот – Игнатий. Ну, как сын твой?
– В тюрьме! – вздохнув, сказала мать.
– Опять в тюрьме? – воскликнул Рыбин. – Понравилось ему, однако…
Игнатий перестал петь, Яков взял палку из рук матери и сказал:
– Садись!..
– А что же вы? Садитесь! – пригласил Рыбин Софью. Она молча села на обрубок дерева, внимательно разглядывая Рыбина.
– Когда взяли? – спросил Рыбин, усаживаясь против матери, и, качнув головой, воскликнул: – Не везет тебе, Ниловна!
– Ничего! – сказала она.
– Ну? Привыкаешь?
– Не привыкаю, а вижу – нельзя без этого!
– Так! – сказал Рыбин. – Ну, рассказывай…
Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ – все молчали с минуту, не глядя друг на друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем на досках какой-то узор, Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь на его плечо, Яков, прислонясь к стволу дерева, сложил на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала мужиков…
– Да-а! – медленно и угрюмо протянул Рыбин. – Вот как, – открыто!..
– У нас бы, если такой парад устроить, – сказал Ефим и хмуро усмехнулся, – насмерть избили бы мужики!
