– Изобьют! – подтвердил Игнат, кивнув головой. – Нет, я на фабрику уйду, там лучше…
– Судить, говоришь, будут Павла? – спросил Рыбин. – И что же, какое наказание, не слышала?
– Каторга или вечное поселение в Сибири… – тихо ответила она.
Трое парней все сразу посмотрели на нее, а Рыбин опустил голову и медленно спросил:
– А он, когда затевал это дело, знал, что ему грозит?
– Знал! – громко сказала Софья.
Все замолчали, не двигаясь, как бы застыв в одной холодной мысли.
– Так! – продолжал Рыбин сурово и важно. – Я тоже думаю, что знал. Не смерив – он не прыгает, человек серьезный. Вот, ребята, видали? Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а – пошел. Мать на дороге ему ляг – перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна, через тебя?
– Пошел бы! – вздрогнув, сказала мать и оглянулась, тяжело вздохнув. Софья молча погладила ее руку и, нахмурив брови, в упор посмотрела на Рыбина.
– Это – человек! – сказал он негромко и оглянул всех темными глазами. И снова шестеро людей молчали. Тонкие лучи солнца золотыми лентами висели в воздухе. Где-то убежденно каркала ворона. Мать осматривалась, расстроенная воспоминаниями о Первом мая, тоской о сыне, об Андрее. На маленькой, тесной поляне валялись бочки из-под дегтя, топырились выкорчеванные пни. Дубы и березы, густо теснясь вокруг поляны, незаметно надвигались на нее со всех сторон, и, связанные тишиной, неподвижные, они бросали на землю темные теплые тени.
Вдруг Яков отшатнулся от дерева, шагнул в сторону, остановился и, взмахнув головой, спросил сухо и громко:
– Это против таких нас с Ефимом поставят?
– А ты думаешь, против кого? – ответил Рыбин угрюмым вопросом. – Нас душат нашими же руками, в этом и фокус!
– Я все-таки пойду в солдаты! – негромко и упрямо заявил Ефим.
– Кто отговаривает? – воскликнул Игнат. – Иди!
И, в упор глядя на Ефима, усмехаясь, сказал:
– Только когда в меня стрелять будешь, цель в голову… не калечь, а сразу убивай!
– Слышал я это! – резко крикнул Ефим.
– Погоди, ребята! – заговорил Рыбин, оглядывая их, и поднял руку неторопливым движением. – Вот – женщина! – сказал он, указывая на мать. – Сын у нее, наверное, пропал теперь…
– Зачем ты это говоришь? – спросила мать, тоскливо и негромко.
– Надо! – ответил он угрюмо. – Надо, чтобы твои волосы не зря седели. Ну, что же, – убили ее этим? Ниловна, книжек принесла?
Мать взглянула на него и, помолчав, ответила:
– Принесла…
– Так! – сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. – Я это сразу понял, как увидал тебя, – зачем тебе идти сюда, коли не для этого? Видали? Сына выбили из ряда – мать на его место встала!
Он, зловеще грозя рукой, матерно выругался.
Мать испугалась его крика, она смотрела на него и видела, что лицо Михаила резко изменилось – похудело, борода стала неровной, под нею чувствовались кости скул. На синеватых белках глаз явились тонкие красные жилки, как будто он долго не спал, нос у него стал хрящеватее, хищно загнулся. Раскрытый ворот пропитанной дегтем, когда-то красной, рубахи обнажал сухие ключицы, густую черную шерсть на груди, и во всей фигуре теперь было еще более мрачного, траурного. Сухой блеск воспаленных глаз освещал темное лицо огнем гнева. Софья, побледнев, молчала, не отрывая глаз от мужиков. Игнат покачивал головой, сощурив глаза, а Яков, снова стоя у шалаша, темными пальцами сердито отламывал кору жерди. Вдоль стола за спиной матери медленно шагал Ефим.
– Намедни, – продолжал Рыбин, – вызвал меня земский, – говорит мне: «Ты что, мерзавец, сказал священнику?» – «Почему я – мерзавец? Я зарабатываю хлеб свой горбом, я ничего худого против людей не сделал, – говорю, – вот!» Он заорал, ткнул мне в зубы… трое суток я сидел под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол! Не я – другой, не тебе – детям твоим возместит обиду мою, – помни! Вспахали вы железными когтями груди народу, посеяли в них зло – не жди пощады, дьяволы наши! Вот.
Он был весь налит кипящей злобой, и в голосе его вздрагивали звуки, пугавшие мать.
– А что я сказал попу? – продолжал он спокойнее. – После схода в селе сидит он с мужиками на улице и рассказывает им, что, дескать, люди – стадо, для них всегда пастуха надо, – так! А я пошутил: «Как назначат в лесу воеводой лису, пера будет много, а птицы – нет!» Он покосился на меня, заговорил насчет того, что, мол, терпеть надо народу и богу молиться, чтобы он силу дал для терпенья. А я сказал – что, мол, народ молится много, да, видно, время нет у бога, – не слышит! Вот. Он привязался ко мне – какими молитвами я молюсь? Я говорю – одной всю жизнь, как и весь народ: «Господи, научи таскать барам кирпичи, есть каменья, выплевывать поленья!» Он мне и договорить не дал. Вы – барыня? – вдруг оборвав рассказ, спросил Рыбин Софью.
– Почему я барыня? – быстро спросила она его, вздрогнув от неожиданности.
