– Почему! – усмехнулся Рыбин. – Такая судьба, с тем родились! Вот. Думаете – ситцевым платочком дворянский грех можно скрыть от людей? Мы узнаем попа и в рогоже. Вы вот локоть в мокро на столе положили – вздрогнули, сморщились. И спина у вас прямая для рабочего чело- века…
Боясь, что он обидит Софью своим тяжелым голосом, усмешкой и словами, мать торопливо и строго заговорила:
– Она моя подруга, Михаиле Иваныч, она – хороший человек, – в этом деле седые волосы нажила. Ты – не очень…
Рыбин тяжело вздохнул.
– Разве я говорю обидное?
Софья, взглянув на него, сухо спросила:
– Вы что-то хотели сказать мне?
– Я? Да! Вот тут недавно человек явился новый, двоюродный брат Якову, больной он, в чахотке. Позвать его – можно?
– Что же, позовите! – ответила Софья. Рыбин взглянул на нее, прищурив глаза, и, понизив голос, сказал:
– Ефим, ты бы пошел к нему, – скажи, чтобы к ночи он явился, – вот.
Ефим надел картуз и молча, ни на кого не глядя, не торопясь, скрылся в лесу. Рыбин кивнул головой вслед ему, глухо говоря:
– Мучается! Ему идти в солдаты, – ему и вот Якову. Яков просто говорит: «Не могу», а тот тоже не может, а хочет идти… Думает – можно солдат потревожить. Я полагаю – стены лбом не прошибешь… Вот они – штыки в руку и пошли. Да-а, мучается! А Игнатий бередит ему сердце, – напрасно!
– Вовсе не напрасно! – хмуро сказал Игнат, не глядя на Рыбина. – Его там обработают, начнет палить не хуже других…
– Едва ли! – задумчиво отозвался Рыбин. – Но, конечно, лучше бежать от этого. Россия велика – где найдешь? Паспортишко достал и ходи по деревням…
– Я так и сделаю! – заметил Игнат, постукивая себе щепой по ноге. – Уж как решились идти против – иди прямо!
Разговор оборвался. Заботливо кружились пчелы и осы, звеня в тишине и оттеняя ее. Чирикали птицы, и где-то далеко звучала песня, плутая по полям. Помолчав, Рыбин сказал:
– Ну, – нам работать надо… Вы, может, отдохнете? Там, в шалаше, нары есть. Набери-ка им листа сухого, Яков… А ты, мать, давай книги…
Мать и Софья начали развязывать котомки. Рыбин наклонился над ними и, довольный, говорил:
– Немало принесли, – ишь ты! Давно в этих делах, – как вас звать-то? – обратился он к Софье.
– Анна Ивановна! – ответила она. – Двенадцать лет… А что?
– Ничего. В тюрьме бывали, чай?
– Бывала…
– Видишь? – негромко и с упреком сказала мать. – А ты грубое говорил при ней…
Он помолчал и, забрав в руки кучу книг, сказал, оскалив зубы:
– Вы на меня не обижайтесь! Мужику с барином как смоле с водой, – трудно вместе, отскакивает!
– Я не барыня, а человек! – возразила Софья, мягко усмехаясь.
– И это может быть! – отозвался Рыбин. – Говорят, будто собака раньше волком была. Пойду, спрячу это.
Игнат и Яков подошли к нему, протянув руки.
– Дай-ка нам! – сказал Игнат.
– Все одинаковы? – спросил Рыбин Софью.
– Разные. Тут газета есть…
– О?
Они трое поспешно ушли в шалаш.
– Горит мужик! – тихонько сказала мать, проводив их задумчивым взглядом.
– Да, – тихо отозвалась Софья. – Никогда я еще не видала такого лица, как у него, – великомученик какой-то! Пойдем и мы туда, мне хочется взглянуть на них…
– Вы на него не сердитесь, что суров он… – тихонько попросила мать.
Софья усмехнулась.
– Какая вы славная, Ниловна…
Когда они встали в дверях, Игнат поднял голову, мельком взглянул на них и, запустив пальцы в кудрявые волосы, наклонился над газетой, лежавшей на коленях у него; Рыбин, стоя, поймал на бумагу солнечный луч, проникший в шалаш сквозь щель в крыше, и, двигая газету под лучом, читал, шевеля губами; Яков, стоя на коленях, навалился на край нар грудью и тоже читал.
Мать, пройдя в угол шалаша, села там, а Софья, обняв ее за плечи, молча наблюдала.
– Дядя Михаиле, ругают нас, мужиков! – вполголоса сказал Яков, не оборачиваясь. Рыбин обернулся, взглянул на него и ответил усмехаясь:
– Любя!
Игнат потянул в себя воздух, поднял голову и, закрыв глаза, молвил:
– Написано тут – «крестьянин перестал быть человеком», – конечно, перестал!
По его простому, открытому лицу скользнула тень обиды.
– На-ко, поди, надень мою шкуру, повертись в ней, я погляжу, чем ты будешь, – умник!
– Я лягу! – тихонько сказала мать Софье. – Устала все-таки немного, и голова кружится от запаха. А вы?
– Не хочу.
Мать протянулась на нарах и задремала. Софья сидела над нею, наблюдая за читающими, и, когда оса или шмель кружились над лицом матери, она заботливо отгоняла их прочь. Мать видела это полузакрытыми глазами, и ей была приятна забота Софьи.
Подошел Рыбин и спросил гулким шепотом:
– Спит?
– Да.
Он помолчал, пристально посмотрел в лицо матери, вздохнул и тихо заговорил:
– Она, может, первая, которая пошла за сыном его дорогой, первая!
– Не будем ей мешать, уйдемте! – предложила Софья.
– Да, нам работать надо. Поговорить хотелось бы, да уж до вечера! Идем, ребята…
Они ушли все трое, оставив Софью у шалаша. А мать подумала:
«Ну, ничего, слава богу! Подружились…»
И спокойно уснула, вдыхая пряный запах леса и дегтя.
Пришли дегтярники, довольные, что кончили работу. Разбуженная их голосами, мать вышла из шалаша, позевывая и улыбаясь.
