— Точно, солнце, не переживай! — Али до хруста в суставах стиснул протянутую руку и заторопился к своей ученице-калеке. Марчелло осторожно ступил на опасный мостик, без приключений перебрался на другую сторону ручья и побрел домой.
Он не солгал. Это мерзкое, ехидно-похабное письмо было последним. Али сам зверел от той дурной мути, что плескалась у него в душе с тех пор, как он впервые увидел Гафура. Кажется, теперь отпустило.
У соседей на первом этаже был какой-то праздник. На втором неунывающая мать семерых детей, горбатая и нетрезвая от работы, зычно отчитывала одного из своих сорванцов. А может, сразу двоих. В комнатах Жерара царила тишина, верно, старик ушел играть в карты к приятелям из дома напротив. У Гаспара тоже никого. Что поделать, после смерти Николь он обеспечивал не только себя и маленькую Вивьен, но и оплачивал кормилицу, у которой временно жила девочка. А вот в его собственной каморке под самой крышей... ну да, так и есть, это вскрикнула Вивьен.
Али порывисто распахнул дверь, скинул башмаки и подбежал к Хельге, которая на трясущихся руках еле удерживала, видно, только что проснувшуюся малышку.
— Пожалуйста... возьми ее... — несчастным умоляющим голосом попросила Хельга брата.
— Конечно! Иди ко мне, лапушка, тихо, тихо, все хорошо, — Али прижал к себе надрывно заверещавшую Вивьен, поцеловал ее красное личико, которая девочка все норовила отвернуть от него, и тронул пеленку. Так и есть, мокрая.
— Я попробовала ее переодеть... И вот... Кормилица принесла, попросила присмотреть за Вивьен до вечера, у нее там по хозяйству... — виновато отчитывалась девушка, попутно помогая брату избавиться от сумки и помыть руки, не отпуская при этом затихающий комочек.
Когда переодетая в сухое, совершенно спокойная девочка, неловко выгнувшись, устроилась на коленях Али, он смог уделить все свое внимание сестре. А ведь он впервые видел уравновешенную, то деловитую, то нежно-насмешливую Хельгу такой испуганной. Разве что не считая убийства Фелисиано.
— Маленькая, что случилось? На тебе лица нет!
— Мне так стыдно, Али, — Хельга затеребила светлую косу, в который раз проверила чайник, разлила чай по кружкам, подала одну брату и уставилась в свою: — Но Вивьен... У меня от нее мурашки по коже. Мне страшно с ней. В своей деревне я нечасто нянчила младенцев, но она совсем другая. Как... нет, не кукла... Но и не как человечек. Не замечал?
— Замечал, — тихо вздохнул художник. Ему и сейчас непривычно, неудобно было держать на коленях совсем легенькую девчушку. — Марчелло еще в день похорон Николь сказал, что она как будто деревянная у него на руках лежала. Но мы тогда подумали, может, без мамы скучает. Потом и Гаспар со мной поделился, что ему трудно с дочкой. Списывает на кормилицу, на то, что Вивьен все-таки чувствует отсутствие матери. Она в глаза не смотрит, не улыбается... Я тоже не слишком разбираюсь в детях, но малышей дома укачивать доводилось. Однако мы-то с Марчелло не боимся... Это как-то связано с тем, что ты — утбурд?
— С ней я вспоминаю о своей смерти. Вивьен за меня не как за живую хватается, а будто я что-то неодушевленное. После того... после Фелисиано вспоминать о своей сути мне вдвойне плохо.
За дверью послышался скрип шагов на лестнице. Али предупреждающе вскинул руку, и вскоре к ним постучали.
— Не умаялась, милая? — еще красивая, но до серости потрепанная второй двойней и хозяйством женщина, шаркая разбитыми башмаками, прошла в каморку и забрала у Али задремавшую Вивьен. Юноша бережно поддержал девочку, с удивлением отмечая, что ему жаль возвращать кормилице этот маленький комочек проблем. Гостья, между тем, по-матерински потрепала Хельгу по щеке: — Скажу Гаспару, пущай деньги за эти часы тебе отдаст. Ну, крохотуля, пошли до дому, мои уж старшие ложками стучат.
Окутавшее комнатушку безмолвие нарушало лишь вкрадчивое шуршание кисти по холсту да скрип пера Хельги. Не без помощи Марчелло Джордано рекомендовал ее в качестве помощницы одному преподавателю медицины, который уволил своего прежнего работника за неуемную страсть к халтуре. Девушка, не получившая формального образования, тем не менее приглянулась профессору своим подвижным умом и феноменальной способностью к качественной работе с самым монотонным материалом. Поэтому теперь она постоянно работала в университете, иногда сопровождала медика к особо любопытным больным и спокойно брала на дом рутину вроде таблиц, копий и справок.
— Али, можно тебя отвлечь?
— Минуту. Последние штрихи.
А через неделю — выставка. Он придирчиво окинул картину взглядом, стараясь вникать лишь в технику исполнения. Если сейчас он задумается о сути, душевных сил на разговор с сестренкой у него не останется.
— Вот теперь я весь твой, — объявил Али после того, как в третий раз за вечер заварил чай и устроился на лавке напротив Хельги.
— Ты мужчина, с мужчинами нельзя о таком говорить. Но я почему-то тебе доверяю, а носить это годами в себе я устала.
— С братьями можно говорить обо всем. Я слушаю, маленькая.
