— Кроме того, что меня пугают особенности Вивьен, мне просто трудно с младенцами. Али, у меня никогда не будет своих собственных детей, — еле слышно вымолвила Хельга, сплетая и расплетая кончик косы.
— Ты уверена? Нет, я знаю, что нежити вроде нави, каким был мой дедушка Рашид, вообще не способны к близости. Но ты живая, теплая, почти не отличаешься от обычного человека. И ты же рассказывала о том, что однажды была с мужчиной, — рассудительно возразил Али и мягко сжал тонкое запястье сестры.
— Нет-нет, я уверена. Для меня все дни в месяце одинаковы. У меня ни разу... Понимаешь?
Да. Он понял все, глядя в прозрачные голубые глаза Хельги. Она помнила свою собственную смерть и то, во что ее клыки превратили Фелисиано. Эта милая светлая девушка, на первый взгляд ничем не отличавшаяся от живых людей, умела нести кошмарную погибель, но ее тело никогда не даст начало жизни. И Вивьен, с которой и ее отцу Гаспару становилось не по себе, своим отношением к Хельге как к предмету будто полоснула по самому больному.
— Грустно, — высказал Али то, что было на сердце. Поднялся со своего места, аккуратно сдвинул в сторону бумаги и присел на краешек стола рядом с сестрой. Мягко обхватил ее лицо руками, наклонился близко-близко и прошептал: — Но ты все равно человек. Настоящий, живой, замечательный человечек, очень нужный и любимый. Ты мне веришь?
— Верю, — слетело с порозовевших губ Хельги прежде, чем к ним прильнули губы брата.
Выставки студентов-художников обычно бывали делом проходным, чем-то сродни зачету или экзамену. А вот нынешняя в корне отличалась от прочих, и воздух просторного светлого зала в главном здании, прохладный даже в сводящую с ума жару, буквально загустел от чувства нервозности, волнения и тревоги. Неудивительно, ведь сегодня оценивать работы новичков явится сам почетный гость столицы и университета Джафар из Хаива. Кроме того, с собой на хвосте он наверняка притащит пару-тройку мастеров рангом пониже, и ходили слухи, что в Пиране объявился еще молодой, но уже подающий надежды лимерийский талант Артур Странник.
Марчелло замер у входа в опустевшее по случаю выставки помещение. Отсюда вынесли все лишние столы и стулья, и остались одни голые серые стены да золотистый полуденный свет, щедро льющийся в окна. И посреди всей этой обнаженной простоты — картины и люди, будто тоже нагие.
От красок на полотнах слегка зарябило в глазах, как и от разнообразия сюжетов. Религиозные мотивы — а с учетом обилия верований в Пиране, уже от одних божеств, жрецов, святых и мучеников могла раскружиться голова, — легенды и предания, баталии, исторические вехи, мифические и подлинно жившие правители, великие драмы прошлого и настоящего, как любовные, так и героические. Марчелло сутулился, вытягивая голову и старательно вглядываясь в каждую работу. Нет, его, как любого добросовестного историка, интересовало то, что занимает умы художников разных эпох, в том числе его ровесников. И в то же время он оттягивал тот момент, когда окажется напротив картины своего любовника.
Так вышло, что переводчик не успел взглянуть на нее до выставки, а коварная Хельга многозначительно отмалчивалась. А совсем скоро... там, у серой колонны, мелькнули иссиня-черные локоны... совсем скоро он увидит то, что создал его любимый человек. Сердце прыгало от волнения то где-то у самого горла, то скатывалось в пятки. Да почему, что же это с ним?! Возьми себя в руки, ступай, он ведь ждет тебя.
Преподаватель по истории живописи, указывая пальцем в разные места пока еще скрытой от Марчелло картины, благожелательно объяснял что-то Али, а тот благодарно кивал и тщательно записывал, видимо, отдельные замечания. Двое сокурсников Али недоуменно переглядывались и шушукались. Еще один морщил лоб, кажется, силясь сообразить, что это перед ним и, главное, зачем.
— Здравствуйте, — Марчелло вежливо поклонился преподавателю, кивнул остальным студентам, бросил короткий взгляд на любовника, повернулся...
… и обмер. Понимание, осознание, ощущение того, что он дотронулся, минуя кожу, мышцы и грудину, до сердца своего habibi, прикоснулся к истории, к единственно подлинной истории — и разом назойливые мысли о том, как видится эта картина со стороны, почему вызывает недоумение.
На полотне и, кажется, за пределами полотна раскинулся бескрайний голубой простор. Высокое, очень чистое небо, написанное без всяких изысков, с едва уловимыми переходами оттенков. Безмятежное море, на мирной глади которого лишь улавливались линии волн. Где заканчивалось небо, где начиналось море, где потерялся горизонт? В этот завораживающий голубой хотелось нырнуть, не раздумывая, без страха. Впрочем, с тех пор, как Али научил его плавать, Марчелло и вправду не боялся глубины.
