— У милого Эрвина, оказывается, стальные яйца! Не побоялся же так шантажировать влюбленного в него бывшего чернокнижника, — и погрустить бы из-за перегоревшего на своей стезе Шалома, но Милоша слишком развеселил образ гневного поэта. Все меняется. Не только ему искать свое место на родине. Просто у каждого из его товарищей отныне появилась новая родина. — Да, мама, я поговорю с ними.
Последний пациент на сегодня. Герда состроила смешную рожицу ребенку, чье заплаканное личико светлело с каждой минутой, смущенно выслушала благодарственные причитания матери и выскользнула за порог в тихий вечер. Мелкий дождик едва ощущался в воздухе и бодрил волка, а значит, найдутся еще силы, чтобы заглянуть к Милошу и Шалому или поработать чуть-чуть в библиотеке. Заодно развеет, разгонит непрошеные тоскливые мысли. Незадачливый мальчонка опрокинул на себя чугунок с супом. Обварился, заработал ушиб, но все эти беды оказались вполне поправимыми. В конце концов, ушиб, а не перелом, и ожог обширный, зато неглубокий. Поправится. И Герда поправится. Когда-нибудь она сможет спокойно обрабатывать ожоги.
Блюменштадт полнился волнующей печалью сумерек и суетой. Закрывались лавочки и мастерские, школы и больница, недавно созданная бумажная мануфактура. Рабочий и торговый люд высыпал на улицы и не всегда торопился к семейному очагу. Разговоры, сплетни, прогулки в прежде закрытых от бедноты кварталах и городском саду — все это манило к себе порой посильнее, чем еда в домашних котелках. А в толкучке и пересудах малость ошалевших от вольницы горожан Герда то и дело примечала печальные, потерянные, а то и вовсе угрюмые лица бывших аристократов и богатых дельцов.
Возле мрачного здания, обладавшего столь же мрачной славой из-за прежних владельцев его, жрецов, пестрели белые, розовые и лиловые головки астр. Волк заинтересованно принюхался к их легкому, сбрызнутому дождем запаху, а Герда засмотрелась на тяжелую каменную громаду, в двух окнах которой, забранных витыми решетками, горел свет. Не священный огонь, а свечи университета.
Вдруг зверь внутри подобрался, заворчал глухо, отвлекая человека от созерцания. Девушка плавно обернулась — и замерла под укоризненным, измученным взглядом золотисто-карих глаз.
— Здравствуй, Камилла.
Первые дни после штурма Шварцбурга пролетают как в тумане. После издевательски короткой передышки Саид собирает всех бойцов, какие в состоянии сражаться, и рыщет по округе, выискивая остатки княжеских воинов. Но у Герды не остается сил на то, чтобы хоть чуть-чуть поволноваться за мужа. Шалом лечит в течение суток после битвы, но потом его, полудохлого, до костей исхудавшего, матами и шантажом выпроваживает из лазарета Эрвин. Из медиков остаются знахарь вольных братьев, лекарь второго отряда Тиль и сама Герда. Из сиделок — Марлен, Эрвин и еще человек пять из фёнов и вольных. Зося то приходит в себя и даже успевает отдавать мелкие приказы, то проваливается в жар и забытье. Арджуна лежит без сознания. Хорька хоронят в поле под одиноким деревом, а Герда замерзает, страшно замерзает и держится на ногах исключительно за счет выносливости зверя.
Однако ее хватает на то, чтобы кое-как сшить останки Георга, поручить товарищам запаковать их в латы и отправить в таком почти что приличном виде к Фридриху и Амалии, которые зализывали душевные раны у своих родственников. Лица Камиллы, устроившейся на телеге рядом с телом брата, она не помнит. Потому что прибегает испуганный мальчонка из выживших благодаря Зосе и говорит, что Арджуна горячий как печка.
Лицо Камиллы, вернувшейся в Шварцбург после похорон Георга, Герда впечатывает в свое сердце, наверное, на всю оставшуюся жизнь.
Буйные каштановые локоны уложены в гладкую прическу, а бледность кожи и черноту ввалившихся щек подчеркивает траурная лента надо лбом. Золотисто-карие глаза кажутся болезненно желтыми, улыбчивые прелестные губы сжаты в узкую полоску. Простое черное платье без единого украшения, без единой лишней ленточки делает стройную фигурку тоненькой, тронь — переломится пополам.
А потом это скорбное, зыбкое видение срывается с места и налетает на Герду мстительным неумолимым призраком.
Но руки аристократки бессильны против рук вервольфа, подпольщицы и крестьянки. Герда перехватывает изящные запястья, скручивает свою бывшую хозяйку, стараясь не причинить ни капли боли. Камилла исступленно бьется в ее крепких объятиях, кричит, сыплет жуткими проклятиями и вдруг оседает на пол, безжизненным голосом бормоча едва различимые слова. Оборотица укачивает несчастную женщину, кощунственно целует волосы той, которую собственными клыками и когтями лишила брата, согревает ледяные ладони.
— Мама и папа седые совсем. Они еще как-то пережили потерю дома, но Георг... Он был их гордостью, надеждой... А сыночек у него славный, крепенький... без отца расти...
