Сегодня, вопреки обыкновению, девушка пила не гишпритц, а крепленое неразбавленное вино. Рассказала Герде о том, что приехала в Блюменштадт на поиски работы и надеется перевезти сюда родителей. Фридрих и Амалия, совершенно разбитые, тем не менее наотрез отказались иммигрировать в Грюнланд, потому что желали окончить свои дни в родных краях, близ могилы сына и глядя на то, как подрастает их внук. Ко всему прочему, они откровенно опасались оставлять ребеночка вместе с непутевой вдовой Георга, которая будто бы уже засобиралась замуж за парня, ходившего в помощниках мельника. Глядишь, переедут все вместе в столицу Республики, девчонка выдурится и найдет себе партию поприличнее. Хотя откуда ж взять-то поприличнее...
Когда в «Золотой розе» сделалось слишком шумно, девушки прикупили еще бутылку вина и побрели в городской сад. Здесь планировали, по примеру Пирана, установить однажды масляные фонари, но пока на подобную роскошь в бюджете не было денег, и они полагались исключительно на острое зрение оборотицы. Вино крепко ударило в голову, и в теле появилась обманчивая легкость, равно как и на душе. Обсуждали варианты работы для Камиллы, Герда красочно расписывала материалы, привезенные Милошем из экспедиции, обещала на следующий день познакомить Камиллу с тем самым Марчелло Пиранским, чей увесистый труд перевернул окончательно ее мировоззрение.
С третьей бутылкой вина перебрались на крышу университета. Каменные изваяния святых отбрасывали недобрые тени в свете пламени, что металось в решетке поставца, а засыпавший город казался с высоты очень маленьким и уютным, будто игрушечным. Пьяная кровь зло и жалостливо гудела в венах, и Камилла, спотыкаясь на длинных словах, наконец-то заговорила о том, что изувечило за минувшие месяцы ее сердце.
— Твои родители гордились Георгом как воином... Разве они не думали, что он в бою голову сложит?
— Думали. И они, и я. Только, наверное, про другой бой думали. Уж и не пойму теперь, какой.
Герда провела ладонью над потянувшимся к ней огоньком. Пригубила вина, поплотнее закуталась в широкий цветастый платок.
— Марлен сказывала, будто братец твоего отца погиб на дуэли, и тридцати годков не прожил. А что же тот, с которым он дрался? Вы с ним в ссоре?
— Да нет... Папа не любит вспоминать эту историю, а мама мне говорила, что в первый год траура, конечно, они не знались. А потом... не дружили, но и в гости друг к другу наведывались, и я с его дочкой часто играла, пока они всем семейством не перебрались в Йотунштадт. Но то дуэль, Герда. Честный поединок, в котором сходятся два воина, и за смерть в поединке никто никогда не мстит.
— А у нас с твоим братом разве же не честный поединок вышел? — Герда обернулась к ней всем телом, и Камилла невольно глубоко вздохнула, залюбовалась прямым, спокойным взглядом серых глаз. Оборотица вытянула перед собой руки с опасной грацией хищника: — У Георга были доспехи и меч. У меня нож был... Ножом, милая, сталь не пробьешь. Пришлось волка на подмогу звать, а у волка вместо меча — когти и зубы. Чем не дуэль? Разве тем, что я — твоя бывшая служанка? Чего ты простить не можешь, Камилла? Что я твоего брата убила, или что его убила не ровня?
— Ты меня оскорбляешь, Герда. Я, кажется, достаточно отдала Республике, всю себя отдала с потрохами, душой и честью, чтобы меня подозревать в барских замашках, — дрожа от гнева, отозвалась Камилла, а под ребрами кошки заскреблись: ведь права, права же, проклятая волчица.
— Прости, — оборотица виновато вздохнула и прижалась губами к ладони бывшей своей хозяйки. Не как служанка. Как подруга. — Ты все отдала, а о твоем героизме, почитай, только несколько человек и знают. Ну так возьми теперь, милая. Вот перед тобой целый город, вся наша страна. Возьми дело, к какому душа лежит, возьми друзей, мы же все по тебе очень скучали. Глядишь, и любый сыщется, и детки пойдут. Люби родителей, помни брата, воспитывай племянника, но прошлым не живи. Поверь мне, кабы я прошлыми обидами к маме и отчиму жила, что осталось бы мужу моему и сынушке?
На глаза навернулись долгожданные, желанные слезы. И то ли ветер на крыше, то ли мягкое тепло пепельных локонов, то ли крепкое вино, но что-то отозвалось в ней, вспыхнуло, расцвело, поманило из безвозвратно утерянного прошлого в бескрайнюю звездную тьму, разлившуюся над городом.
И только тихо, робко шепнуло в сердце печальное: единственный любимый, никогда ей не принадлежавший, прекрасный тонкий саориец с глазом цвета гречишного меда навсегда оставался в прошлом.
Трудно сказать, в чьей головушке впервые вспыхнула светлая мысль о выставке, но от этой вспышки ровно сухостой от искры загорелась разом целая толпа. А когда начали работать над подборкой материала, внезапно изменилась и концепция.
