В другой стороне, под молодым ясенем в кресле на колесах сидел Арджуна. Он будто бы внимательно читал один из путевых дневников Милоша, но куда чаще посматривал то на толпу вокруг стола, то на желтеющие листья над головой на фоне умиротворенного вечернего неба. Под рубашкой он хранил мешочек с локонами своего старого друга, перед собой видел собравшихся вместе троих мальчишек, которых беспричинно считал чем-то средним между своими друзьями и своими детьми, а их собственные дети, пока только двое, но кто знает, кто знает, их дети играли рядом среди увядающих цветов.
Комментарий к Глава 1. Осенние цветы Дорогие читатели!
Во-первых, заявляю, что автору нисколечко не стыдно за тонные тонны флаффа в этой главе )))
Во-вторых, я догадываюсь, что хочется разговора Зоси и Милоша. И он будет! Просто разговор между мамой и сыном после пяти лет разлуки, когда они даже переписываться (в отличие от Али) не могли, — дело серьезное. Он будет, но не в этой главе. Я не решилась перегружать главу аж двумя подробными разговорами при встрече.
И, в-третьих, автор уходит в отпуск от этой работы на пару недель, т.е. до конца майских праздников и еще чуть-чуть :) Вот так ;)
====== Глава 2. Люди как боги ======
— Человеческой милости есть предел, — сказала дрожащим голосом леди Аутрэм.
— Вот именно, — сказал отец Браун. — Этим она и отличается от милости Божьей. Простите, что я не слишком серьезно отнесся к вашим упрекам и наставлениям. Дело в том, что вы готовы простить грехи, которые для вас не греховны. Вы прощаете тех, кто, по-вашему, не совершает преступление, а нарушает условность. Вы терпимы к дуэли, разводу, роману. Вы прощаете, ибо вам нечего прощать.
— Неужели, — спросил Мэллоу, — вы хотите, чтобы я прощал таких мерзавцев?
— Нет, — отвечал священник. — Это мы должны прощать их.
Он резко встал и оглядел собравшихся.
— Мы должны дать им не кусок хлеба, а Святое Причастие, — продолжал он. — Мы должны сказать слово, которое спасет их от ада. Мы одни остаемся с ними, когда их покидает ваша, человеческая милость. Что ж, идите своей нетрудной дорогой, прощая приятные вам грехи и модные пороки, а мы уж, во мраке и тьме, будем утешать тех, кому нужно утешение; тех, кто совершил страшные дела, которых не простит мир и не оправдает совесть. Только священник может простить их. Оставьте же нас с теми, кто низок, как низок был Петр, когда еще не запел петух и не занялась заря.
Гилберт Кийт Честертон, «Последний плакальщик»
Баська лениво приоткрыла один глаз и тут же закрыла его обратно. Кошечка появилась на свет на Веселом острове, несколько лет прожила в городах и деревнях Бланкатьерры, а потому, вероятно, еще не привыкла к связи между перекличками петухов, рассветом и «пора вставать». Впрочем, Милош подозревал, что даже усвой Баська эту нехитрую истину, ничто не помешает ей дрыхнуть в постели и с новым знанием.
Он осторожно выскользнул из-под лоскутного одеяла, стараясь не потревожить полосатый клубок, со вкусом потянулся и распахнул окно. Осень баловала теплом и ласковым солнцем после горячки боев и стыни потерь минувшего лета. Не его боев и потерь.
С улицы потянуло запахом скинувшей тяжесть урожая земли и терпким дымком — кто-то спозаранку жег сухие листья. Во дворе Фенрир сосредоточенно закапывал ямку, а вдалеке неуверенно каркнула одинокая ворона и смолкла. Тишина. Блаженная тишина Республики, сжавшей и хлеба, и тела.
Вдруг из окна соседней комнаты послышался характерный звук. Женский стон, приглушенный ладонью или подушкой. Что ж... у Саида было прекрасное начало дня.
Об этом его не предупреждали. Ни Кахал, ни отец. О том, что грань между бойцом-подпольщиком и чудовищем переходят не в безумии драки, не во время допросов — а допрашивал он корнильонцев не раз. Не над гробом дорогого человека и не в глухой тоске одиночества. А дома, в окружении любящих людей, в покое и относительной сытости. Оба командира истратили охапки слов и бессловесных намеков и ни едином звуком не обмолвились, как бывает нестерпимо зрелище счастья самых родных, самых близких. И если к семьям двойняшек он почти привык, смирился, то мама...
… мама теперь обнимала не отца.
Каштановые кудри, парящая грация жестов, тонкая улыбка, очаровательная гармония аристократизма и хулиганства. Марлен пленила, притягивала. Раз увидев и тем более услышав ее, невозможно было забыть эту женщину. А маме недавно исполнилось сорок пять, и седые волосы лишь подчеркивали молодой блеск ведьмовских зеленых глаз. Разве должно ей хоронить себя вслед за погибшим мужем? Нет, конечно же, нет!
