Задремать бы, уткнувшись лбом в проступающие под рубашкой ребра Эрвина, забыться под лаской любимой руки, но те, другие, лучшие, опять вступили в свои права. На этот раз — в лице Радко.
Дверь в их комнатку с грохотом распахнулась, и Радко, со всей бесцеремонностью четырехлетнего ребенка, запрыгнул к ним на постель. Карие глаза волчонка влажно сверкали.
— Не хочу! Эрвин, не хочу, не хочу! — выкрикнул мальчишка. Вцепился в плечо менестреля, тряхнул его, проскулил тише, уже не сдерживая слез: — Не хочу, чтобы ты умирал.
В коридоре показался запыхавшийся виноватый Саид. Похоже, они с Гердой наконец-то объяснили сыну, что происходит. А вот удержать шустрого вервольфа — не успели.
Шалом посмотрел на безмятежно спокойного супруга и жестом отправил Саида прочь. Мол, сами разберемся. Саид, бледный и потерянный, осторожно прикрыл дверь.
— Я тоже не хочу уходить от вас, Радко, — мягко промолвил Эрвин и притянул к себе волчонка, который тут же свернулся у него под боком в клубок. — С тобой очень хорошо, интересно и не соскучишься. С твоими родителями, бабушкой, дядями и тетей, со всеми вами жить — просто замечательно. Но, ребенок... Жизнь и смерть не всегда зависят от наших желаний. Зато! — менестрель лукаво подмигнул мальчишке, — сейчас я хочу сделать тебе подарок, и это очень даже зависит от меня. Шалом, подай, пожалуйста.
— Ой, какая! — восхищенно выдохнул Радко, принимая из рук травника маленькую окарину. Подул на пробу, просиял: — Я ее раскрашу, можно?
— Конечно, она же твоя.
— Но ты умрешь, да? — вновь погрустнел мальчик.
— Да.
— Мы с мамой в деревне дедушке на могилку цветы носили. Я тебе самые красивые цветы принесу.
Ребенок. Невинный ребенок, еще не знающий условностей взрослого мира. Не отмалчивается тактично, не щадит чувства собеседника. Говорит прямо, от всей своей маленькой большой души.
— Договорились. Знаешь, я полевые люблю, ромашки, колокольчики, васильки. А ты?
— У Милоша орхидеи красивые и светоч весь золотой, — окончательно успокоившись, ответил Радко.
— Ну, светоч тебе никто рвать не позволит, а орхидеи и вправду волшебные.
Иногда Шалому хотелось отправить супруга к праотцам раньше положенного болезнью срока.
Желтый с нежным зеленым отливом ясеневый лист медленно слетел на его тускло-желтую ладонь. От порога послышался тревожный голос Зоси:
— Точно не надо извозчика?
Эрвин обернулся и полюбопытствовал:
— Дорогая, тебе рифмованным матом ответить или как?
— Иди ты! — возмутилась ведьма. Зеленые глаза озорно сверкнули под седыми прядками, сбежавшими из косы. Седая девочка, да она же в дочери ему годится! А все одно — мать.
— Как раз иду, — весело ответил Эрвин и послал Зосе воздушный поцелуй.
Да какой извозчик? Скорее всего, он сегодня идет на последний свой урок в вечерней школе. Вообще идет в последний раз.
А за калиткой их безумного прекрасного дома осень порхала в серебряной вуали плывущих паутинок. Блюменштадт, город цветов, утопал в пестрых геранях на окнах и верандах домов, ослепительном золоте листвы, волнующем запахе первых костров. Блюменштадт расцветал в кокетливых улыбках девушек и молодцеватых усмешках парней, и двое мальчишек бежали по лужам, рискуя схлопотать от матери за изгвазданные новенькие башмаки. Блюменштадт стремился, суетился, летел, бурлил, ему не было никакого дела ни до близких холодов, ни до его, Эрвина, боли, пропитавшей в последние недели все тело. Город спешил жить.
Что ж, значит, и ему негоже обращать внимание на свою муку. К лешему в топь, к последним вампирам в Волчьих Клыках! Только бы дойти.
Через два квартала его все-таки вырвало. К счастью, мимо деревянного тротуара. Еще весной здесь было грязищи по колено, а теперь лежали гладкие, чистые доски.
Отдышался, поднял голову. Из двора на другой стороне улицы доносилось дружное пение женщин. Да, именно об этом доме с полгода назад рассказывала ему Марлен. Общее хозяйство трепетало на ветру выстиранными простынями, благоухало яблочным пирогом и дегтярным мылом. И да, да, конечно, если заглянуть туда, внутрь, наверняка не все покажется идеальным. Но к лешему! Он идет по городу в последний раз. Имеет право поверить в то, что у них получилось, что все было не зря.
Даже здание тюрьмы глядело не слишком угрюмо, и от Медка в кои-то веки... нет, медом не пахло, но и выгребной ямой тоже не несло.
— Эрвин!
— Ты куда посреди рабочего дня дезертируешь, ребенок? — спросил Эрвин у выбежавшего к нему навстречу Али.
— Да в семью одного из наших горемык. По делу и так... обрадовать, — и Али достал из сумки небольшой рисунок. Простенький, но когда прежде заключенные в тюрьме рисовали? Симпатичный домик, правда, с нарушением перспективы, желтое пшеничное поле до горизонта, а над ним... — А небо зеленое, потому что синей краски не было.
— Давай без прозаических подробностей, — рассмеялся менестрель. — Пусть будет наше изумрудное небо.
