За несколько домов до школы нашелся очередной благовидный повод привалиться к дереву, переждать приступ боли. У строящейся водонапорной башни, как обычно, бешено жестикулируя руками и всюду подвизаясь помочь, суетился Артур. Хельга аккуратно, неторопливо накрывала на кирпичах стол для рабочих.
До больницы, школы для малышей, университета сил доковылять не хватало. Да весь бы Блюменштадт увидеть разом, всю Республику — с высоты птичьего полета. Со спины той невероятной птицы, которую однажды обязательно создадут Артур и Хельга.
Может быть, Мира увидит.
В классе его великовозрастные ученики встали, нестройно громыхнув столами. Подобные привычки существовали в старых жреческих школах, и Эрвин обычно жестко пресекал их. Но сегодня не решился.
— Отдыхайте, друзья мои! Сегодня у нас часовая лекция. Записывать не обязательно. Поговорим о поэзии.
В сумерках изможденное худое лицо в тон льняной простыни почти не пугало. Тени под ввалившимися глазами, резко очерченные скулы можно было списать на причуды вечернего света.
А ведь красивый. И сейчас, и вчера, и год назад, и всегда. Шалом не спешил будить супруга. Почему-то хотелось полюбоваться спящим. Наверное, очередная уловка.
Пшеничные ресницы дрогнули раз, другой. Эрвин потянулся и открыл глаза. Бледные щеки чуть порозовели. Наверное, в данном случае это вполне сходило за «что девица на выданье».
— Это мне? — спросил робко, касаясь пышного осеннего букета. Рыжие гроздья рябины и розовые бусины бересклета в обрамлении солнечных, алых и пурпурных кленовых листьев.
— Тебе, любимый.
— Удивительно... Послушай, хорошо? — Эрвин прижался щекой к букету и зашептал:
Знают меру и цену алмаз и рубин,
Но бесценны закаты и гроздья рябин.
Не проси, но давай вместе с осенью щедрой.
Тот, кто любит без меры, безмерно любим.
— Рубаи? — тихо засмеялся Шалом. — Ты прежде недолюбливал рубаи.
— Видишь, свет мой, никогда не поздно понять и освоить что-то новое.
— Никогда не поздно, — задумчиво повторил чародей. Что, что его взволновало? Будто почти ухватил за хвост ускользающую мысль...
… Эрвин приподнялся на локте, и одеяло соскользнуло вниз, обнажая тело, которое в полумраке мнилось по-юношески стройным. Шалом припал губами к дряблой коже, натянутой поверх скелета, там, где билось сердце. Тот, кто любит без меры, безмерно любим. Доверие менять только на доверие, любовь на любовь. Хвост змея Уробороса, он ловил его, расчерчивая эту кожу ударами плети...
— Мои ученики не боятся двойственности человеческих знаков, помнишь? И правильно делают, что не боятся, — Шалом оторвался от супруга, чтобы скинуть одежду и поставить букет в кувшин. Вытянулся на кровати, заговорил, невесомо рисуя на измученном болезнью животе Эрвина петли бесконечности: — Мне всегда казалось, что это проклятие. Знаки природы прямые, честные, они порой неприятно выглядят. Но если хорек поедает мышь или на озерной глади распускается лилия, это значит именно то, что значит. А у людей то невинность оборачивается пороком, то преступление — добродетелью... Однако это не проклятие. Это дар.
— Почему?
— Потому что это движение. Развитие. Это наш выбор. Когда мы беседовали после испытания пороха, мы обсуждали различные этапы развития, и верное на одном этапе называли ошибочным на другом. Это следствие того, что мы — люди, и у нас есть выбор... Прости, я не утомляю тебя?
— Нет, конечно!
— Мне... просто необходимо тебе выговариваться. Какие-то мысли, идеи... Пока ты есть, мне нужно, чтобы ты слушал, — Шалом навис над Эрвином, жадно всматриваясь в глубину серых глаз. — Я даже не представляю, как это — думать без тебя. Поэтому, пока получается...
Невысказанные оправдания погасли в нежном поцелуе.
Под дверью заскреблись. Сначала осторожно, потом настойчиво и возмущенно. Вскоре Фенрир таки просочился в комнату и запрыгнул на кровать, тычась носом то в шею Шалома, то в ласкающую его ладонь Эрвина. Он явно считал, что целоваться без него — ужасное преступление.
В кухне дома Зоси, несмотря на глубокую ночь, было многолюдно. Вивьен и Миру под присмотром Богдана отправили на всякий случай в одну из дальних комнат, а вот Радко настоял. Остался со взрослыми.
На столе медленно остывал никем не тронутый мед. Баська и Фенрир в счастливом неведении грелись бок о бок у печки.
С час назад Милош вынес Эрвина во двор, устроил в кресле под ясенем, на голых ветках которого сиротливо желтели последние листья. Прощание бывших фёнов с менестрелем вышло коротким, все понимали, что нужно оставить Шалому как можно больше драгоценных минут рядом с супругом. Теперь им оставалось только ждать.
Вдруг Фенрир вскочил и весь напрягся. Рыжие задорные уши тревожно зашевелились, любопытный нос задвигался часто-часто — и Фенрир протяжно, жалко завыл.
Вслед за ним слетел с лавки Радко. Дернул подобравшуюся по-волчьи Герду.
— Мама, что?
— Не знаю. Не нравится мне это. Погодите-ка, — оборотица опрометью бросилась во двор.
Фенрир бегал от человека к человеку, скулил, плакал, пугая видавших виды бойцов.
На вернувшейся Герде не было лица.
— Ребята, там... Ох, идемте же... Шалом!
