Постепенно вой стих, и в тумане раннего утра вновь зажурчала трель соловья. Суматошный весенний лес оживал. Вскоре к неугомонному певуну присоединились другие птицы, и шальная бессонная зарянка слетела на куст у самого окна. Тонкий нежный голосок делал пичужку совсем маленькой в глазах Милоша, а тут еще вспомнилось, как ласково звала его маму Марлен. И пусть последний командир Фёна не отличалась ни хрупкостью, ни беззащитностью, сыновнее сердце сжалось от тоски по маме. Как она там, далеко ли еще до первых отрогов Волчьих Клыков?
— В сельве птицы красивее наших?
— В сельве птицы для сельвы. Они яркие и сочные, под стать тамошней зелени, цветам и фруктам. А зарянка — она для наших зорь.
— Ты философ, — заметила Камилла и попыталась защекотать мужа. Как всегда, безуспешно.
— Я исследователь, — усмехнулся Милош. — Я просто привык замечать, насколько земля, флора, фауна и климат на определенной территории представляют собой единое целое, — перехватил запястья жены, прижал ее к кровати и выдохнул в губы: — А ты, благовоспитанная баронесса, во сне бываешь совсем невоспитанной девочкой.
— Только во сне?
Они завозились, засмеялись и вспугнули зарянку. Зато привлекли к себе внимание кое-кого другого. В комнату осторожно постучали.
— Мама, папа, можно? — в дверь протиснулась удивительно бодрая моська Шамиля, облепленная влажными кудрями. — Я услышал, что вы проснулись.
— Заходи, конечно, — разрешил Милош и подоткнул под себя одеяло. Жена-то давно надела рубашку, а вот его холод не пугал.
— Ты промок весь! — всполошилась Камилла. — Подойди-ка, дай посмотрю... Когда успел?
— Я к волкам нашим бегал, катался на Радко. А потом мы выясняли, смогу ли я победить вервольфа — и вот, в росе извалялся.
— Не получилось победить оборотня на пять лет тебя старше? Как же так, ребенок, — с самым серьезным видом завздыхал Милош.
— Милый, пожалуйста, переоденься.
— Мамочка, ну что ты, мне ни капельки не холодно!
— Шамиль. Одна нога здесь, другая там. Мама права, ты ведь болел совсем недавно.
Когда сын, строя возмущенные рожицы, ушел в соседнюю комнату, Милош наконец-то смог дотянуться до штанов.
— Надо же! Как мало нужно, чтобы ты со мной согласился, — фыркнула Камилла и с явным сожалением выползла из-под одеяла. — Всего лишь поставить тебя в неловкое положение!
Милош подумал, что с годами по части язвительности Камилла научится не уступать своей дорогой тете Марлен.
Но отношение к здоровью Шамиля и в самом деле было чуть ли ни единственным предлогом для супружеских споров. Закаленный с детства Милош не видел повода чрезмерно трястись над ребенком. Наоборот, всячески одобрял минимально необходимую одежду, возню в лужах, обливания прохладной водой и даже бег босиком по снегу, который приводил Камиллу в ужас. А с детства изнеженная и к тому же действительно теплолюбивая аристократка готова была укутать свое драгоценное чадо в несколько шубок и переодевать после самого пустякового дождика. К счастью, жаркие чувства обоих постепенно приходили в согласие с разумом, и Шамиль рос вполне крепким и выносливым ребенком.
— Я переоделся, — сияя, объявил мальчик. — А давайте вместе сходим к реке, посмотрим восход?
— И позавтракаем там же, — предложил Милош. — В такую сырость костер разводить — только мучиться, но мы возьмем хлеб с квасом. Согласны?
— Я уже сложил в корзинку хлеб, лук и вчерашнюю картошку. И квас тоже.
— И снова спрошу: когда успел? — Камилла разлохматила и без того взъерошенные кудри сына. Открыла сундук и сурово сказала: — Возьмем с собой пару одеял, и не вздумайте спорить!
В соседней комнате, в незаправленной кровати Шамиля дрыхла Баська. Полосатый клубок настолько уверенно занимал свое место, что родители и не подумали журить сына за беспорядок.
Семья вышла в звонкое пушистое утро. Шамиль устроился между родителями и повел их к реке. Милош и Камилла переглянулись поверх головы сына. Кажется, им в свое время удалось успокоить ребенка, но теперь Шамиль время от времени сам организовывал какие-нибудь совместные вылазки и дела. Только на троих.
Одно из любимых семейных мест за городом, на маленькой лесной лужайке, надежно укрывает отца и сына нежно-зеленой аркой лещины и почти безлистыми ветвями старого дуба.
— Это неправильно, — тихо, рассудительно, в своей привычной манере говорит Шамиль. Смотрит прямо перед собой, отодвинулся от Милоша на добрых три локтя. Иногда ему легче думать, забравшись в свой невидимый кокон. — Это плохо и... как сказать... Себялюбиво? Я всю жизнь знаю Вивьен, которая малышкой осталась без мамы, а потом и без родного отца. Есть бабушка Зося, она с рождения наполовину сирота, а теперь и совсем. Есть сироты Мариуш, Марта и Мария, у них даже приемных семей не было, выросли в приюте. Есть вообще сын Георга, у которого отец был последней сволочью. И, папа, не мне на что-то жаловаться. Я просто не имею права на... — смолкает, опускает ресницы, будто бы внимательно рассматривая сонную божью коровку в молодой траве.
