Чтобы не сердить понапрасну Герду, они застирали одежду, развесили ее у костра, а сами вдоволь наплавались и вышли на берег сушиться, тем более что дождик смолк окончательно, и в просвете между облаками кокетливо серебрилась луна.
И Радко выговорился. Рассказал о том, как непросто быть сыном героических родителей, как хочется быть похожим на них и в то же время не идти слепо след в след, не предавать дорогую для них идею свободы.
— Ох, чудовище лохматое, — улыбнулся Саид. — Это хорошие чувства и в то же время непростые, поверь, я понимаю. И точно так же понимаю и помню, как в юности чувства захватывают целиком, требуют поступков. Но даже самые высокие чувства могут привести к не самым лучшим, а то и дурным поступкам, если не подумать как следует, не просчитать как можно больше последствий.
— Это был дурной поступок, — понуро не то спросил, не то сказал Радко.
— Пожалуй, да. Но поступок. А не ты.
От решетки на садовом очаге плыл восхитительный запах жареной рыбы, и к домику на окраине коммуны подтягивались соседи. Саид и Радко пронесли сома в дом под покровом темноты, разделали тайно и теперь без зазрения совести хвастались перед гостями, преувеличивая размер ладони на две.
— А еще у него были во-о-от такие глаза! — протянула Мира и сложила вместе два кулачка. Повела носиком, встала, подошла к Милошу и сложила его кулачищи.
— Змеюш, в яблочко! — расхохотался Саид. — Никак не меньше!
— Папа, мы в том году больше поймали, — скептически заметил Шамиль. — Помнишь, ты его еле домой принес?
Соседи внимательно поглядели на Милоша и дружно зачесали затылки, прикидывая, каким чудовищем должна быть рыбина, чтобы ее с трудом поднял такой великан.
Камилла и Герда с невозмутимыми лицами видавших виды жен раскладывали по мискам аппетитные кусочки, прибавляя к ним жареную картошку.
Со стороны калитки послышались легкие торопливые шаги, что-то звякнуло, и во дворе появился Ансельм, который уже лет пять как оставил свою деревню и перебрался в коммуну.
— О, преподобный, ты вовремя! Милости просим!
— Простите, — покачал головой жрец. — Я по делу и не очень веселому. Милош, Герда, вы лекари по людской части, да и ты, Милош, давно не практикуешь, но, может быть... С двумя коровами что-то неладное. Вроде с утра бодрые на луг ушли, а сейчас их подпасок пригнал, говорит, горячие совсем и кашляют.
— Кашляют? — опережая взрослых, переспросил Радко. — Грустные, наверное, уставшие?
— Да как сказать... Скорее, суматошные какие-то. Ровно неймется им.
— Пятнадцать лет не было, — растерянно пробормотал Радко, выходя из коровника.
— Ты уверен, что это она? — недоверчиво уточнил Милош.
— Я уверена, — ответила Герда. Ее, как кормящую маму, к больным животным не пустили, но она стояла за стеной и нюхала воздух. — Она. Чума.
— Она не грозит людям. А вервольфам? — жестко спросил Саид.
— Скорее всего, тоже, — успокоила мужа оборотица. — В детстве я ходила за больными животными и не слегла. Батюшка не раз говорил мне, что мы все-таки люди, а не волки, нам страшны лишь людские болезни. Но ради Лейлы... пожалуй, я поберегусь. И тебе бы, сынушка...
— Что мне? — удивился подросток. — Мама, папа, я собираюсь работать ветеринаром. Коровья чума, по всей видимости, для меня не опасна, но множество других болезней я вполне могу подцепить. Точно так же, как и ты, мама, когда лечишь людей. Или мне прятаться от своих обязанностей только на основании того, что я — вервольф?
Саид и Герда крепко переплели пальцы и склонили головы в знак согласия с ребенком.
— Телушек бы наших забить да сжечь, — хмуро пробубнил коммунар, который отвечал за стадо.
— И коровник — тоже*, — добавил Радко.
— Да ты с глузду съехал! — заорал на него подпасок. — Ты ж глаза разуй, какое дерево, сколько работы!
— Много работы. Но еще больше работы будет, если вся скотина подохнет. Это чума, не хрен собачий!
На коммуну опустились тревожные сумерки. Совместными усилиями жителей срочно возвели два навеса: один — для коров, которые соседствовали с чумными в стойлах и, по наблюдениям пастуха, точно паслись рядом в последний день, другой — для остального стада. Радко бегал по дворам и умолял хозяек выплеснуть остатки утреннего молока в известковую яму за околицей.
И Саид ходил по дворам. Но совсем с другой целью.
— Пятнадцать лет не было, говоришь, — повторил он, оставшись наедине с женой. — Точно?
— Ты же знаешь, я следила за эпидемиями с тех пор, как мы все поняли про Радко, — Герда мягко тронула руку мужа: — Что тебе не нравится?
— Да что б я понимал! Чую неладное, и все тут. Ну посмотри, волчонок. Полтора десятка лет эта зараза миновала наши края. И вдруг объявилась — где? — в самой первой сельской коммуне Республики, в образцовом хозяйстве нашей страны. Не подозрительно ли?
— Подозрительно. Саид, чума эта — чистая, по крайней мере, я не чую в ней отравы. Но я всего лишь оборотица, многое могу упустить. Пойдешь по коммуне — будь осторожен.
