— У нас все равны, — спокойно напомнил Милош. — И бывшие простые служащие, и бывшие аристократы. А сердце-цвет угасает потому, что у нас действительно неладное творится с людьми. Между сердцами громоздятся бумажки, приказы, распоряжения. И куда-то пропали простые прямые просьбы.
— Я так и знал, — председатель махнул рукой, и из-за кустов явился вооруженный отряд. — Знал, что вы будете прикрывать свое вредительство глупыми сказками. Только народ в ваши барские сказки не верит! Народу — живую жизнь подавай!
За спинами Милоша и Камиллы народ в лице нескольких представителей заворчал глухо и неодобрительно. Но с чекистами спорить не посмели.
— Арестовать обоих! За злостное контрреволюционное вредительство!
Комната для допросов не изменилась. Та же печка, в летнее время молчаливая. Стол, пара лавок, пара стульев, решетка на мутном, еще старого стекла, окошке. Полка, на которой стояли чашки и кувшин с водой. Все как всегда. Только Саид сидел с другой стороны стола. Не там, где обычно.
— Ну, товарищ бывший чекист, надеюсь, тебе не нужно напоминать, что чистосердечное признание облегчает, а? — усмехаясь в усы, сказал его бывший подчиненный.
— Облегчиться я на параше успел, — Саид развалился на стуле с таким видом, словно не он тут арестованный. — Давай конкретнее: в чем меня обвиняют и чего ты от меня ждешь? Потому что та галиматья, которую мне выдали при аресте, не лезет ни в какие, даже самые хитровыделанные ворота.
— Да ты невинность-то из себя не строй! Имеются свидетели того, как ты с сынком своим забавлялся. Мы предполагаем, что и к дочке своей ты тоже руки тянул. Ну? Было дело?
— Знаешь, по большому секрету: есть такая летняя забава — воздушных змеев запускать. Так мы пускали всей семьей и не раз!
— Саид, хорош придуриваться. Ты знаешь, о чем я. Вас видели, как вы голяком на берегу реки тискались! Ну? Память обратно пришибло?
Первый по-настоящему жаркий летний день выжимает последние силы. Саид дня три мотался по делам ЧК между несколькими деревнями и с чистой совестью возвращается в город.
Совесть-то чиста, чего не скажешь о взмокшем, вонючем теле, и, едва завидев серебристую ленту реки, Саид пускает лошадь в галоп. Вожделенная вода дарит обоим прохладу и покой, а дорога преподносит замечательный сюрприз.
— Пап, ты, наконец, домой? — весело кричит Радко, спрыгивая со своего коня.
— Если ты меня не утопишь, — смеется Саид. Он отфыркивается от брызг, поднятых сиганувшим в реку сыном, и они лениво бесятся уже вдвоем, распугивая мошкару.
После, на берегу, Саид замечает, что Радко неловко поводит лопатками.
— Что со спиной?
— Да теленка больного пытался в одиночку приподнять.
— Ложись, чудовище лохматое, сейчас поправим.
Радко довольно вытягивается на горячем песке, а Саид мысленно матерится, разминая закаменевшие мышцы сына. Дурная молодость! Вот что стоило сразу позвать подмогу?
Но вскоре ворчание сменяется гордостью пополам с легкой тоской. Саид чувствует под ладонями еще юношеские, но уже очень крепкие мускулы, замечает щетину там, где влажные кудряшки касаются нежной смуглой щеки. А ведь совсем недавно он укачивал на руках шкодливый чернявый комочек.
— Ау, щекотно! — протестует Радко, явно позабыв от усталости, кому это говорит.
— Да неужто?
Массаж как-то сам собой превращается в потасовку, и Саид, скручивая своего ребенка, соображает, что ради победы пришлось изрядно попыхтеть.
— Все равно мое, — упрямо шепчет Саид и стряхивает с кудрей сына налипший во время возни песок.
Радко недоуменно смотрит на отца, а потом заливается смущенным румянцем и отвечает снисходительно:
— Да твое, твое.
На допросе Саид вдоволь поизмывался над бывшим подчиненным, разумеется, ни в чем не признался, чуть не спровоцировал мордобой, но в конце концов целым и невредимым попал в камеру.
Нет, его не собирались бить. Если его приволокут на суд помятого и синего, это слегка подпортит всю мелочную, мерзкую затею.
С ними не собирались биться в честном бою. Ни теоретически, ни практически. Их собирались опустить. Представить на суд человеческий не как революционеров, правых или заблуждавшихся, не важно, а как жалких порочных людишек в вывернутом наизнанку исподнем. Его отрекомендуют как развратного отца, который трахает собственных детей, не разбирая пола и возраста. Али и Марчелло, с их особенной девочкой, вообще обвинят во всех мыслимых и немыслимых грехах. Милоша оклеветать труднее, но вот поиздеваться над Камиллой, откопать что-нибудь о ее покойном брате — это запросто. Репутация Марлен стала притчей во языцех еще в дореволюционные времена. Поступки каждого или почти каждого позволяли придумать самые низкие, самые отвратительные интерпретации.
Саид, измотанный допросом и переживаниями за своих детей, за свою любимую, за всех родных и друзей, без сил вытянулся на койке в одиночной камере и уставился в каменный потолок.
Слюна бешеных оказалась не смертельным ядом и не холодной водой, которой при желании можно запытать и самого сильного человека. Она оказалась грязной мыльной пеной, что несла с собой сор и трупики насекомых.
====== Глава 19. Нити свободы ======
