Девочка разогрела отцу завтрак, передала последние новости. Они разговаривали на пределе слышимости, потому что громкие голоса в гулком пустом доме звучали убийственно.
Вдруг скрипнула калитка. Саид осторожно подкрался к окну — и увидел своих же, чекистов. Только пришли они не с теми лицами, с которыми заглядывают к начальнику на чай.
— Прячься. Следи за моими руками, — шепнул он дочери. Торопливо поцеловал Миру в щеку, подмигнул ей, мол, хвост трубой, все в порядке, и подтолкнул к предусмотрительно сооруженному укрытию.
— Товарищ Саид, открой, пожалуйста! — вполне миролюбиво позвали со двора.
Да. Теперь они запирали все двери.
— Отоспаться не даете, изверги, — зевая, в привычном шутливом тоне поприветствовал подчиненных Саид.
— Ты уж прости... У нас приказ о твоем аресте.
В Саида ткнулись три товарищеских пистолета.
— Опаньки. Кто отдал приказ? В чем меня обвиняют?
— Дома есть кто? — спросил один из чекистов, недавно повышенный в звании. Двое других, впрочем, уже обшаривали кухню, заглядывали в погреб.
— Нет, — пожал плечами Саид. — Но они оставили мне хороший завтрак! Как удачно.
— Дети где?
Ого. Это уже совсем дерьмово. Зачем им дети?
— Ну, Лейла-то точно с мамой, Радко на работе, Мира, думаю, с кем-то из них, — Саид сообщал, собственно, очевидное, не желая пререкаться без толку. Гораздо важнее для Миры знать: — В чем меня обвиняют?
— Никого? — крикнул новоиспеченный мелкий начальник своим подчиненным. Почесал затылок, окинул Саида задумчивым взглядом, мол, сказать или обойдется. Дождался, пока двое других вернутся. Ухмыльнулся гадко и ответил: — Тебя обвиняют в совращении сына. Радко совершеннолетний, но для репутации главы ЧК такие развлечения оч-ч-чень плохи. И тебя подозревают в растлении дочери. Ну, раз уж с сыном...
Саид молчал. Он просто потерял дар речи. Сначала вообще подумал: не поблазнилось ли ему? Ночь на дежурстве, мало ли... Но, судя по сальным улыбочкам бывших товарищей, он не ослышался.
С подробностями решил разбираться уже в предварилке. Для виду поорал, поскандалил, впрочем, не особо нарываясь. Главное, что сумел дотронуться до стула, на котором обычно сидела Герда. Значит, Мира поймет, к кому надо бежать. Герда с утра собиралась к пациенту на дом, а уж потом в больницу. Есть вероятность, что ее поджидали именно в больнице, и, если Мира поторопится, она перехватит маму. Змеюш, солнышко, ты только успей!
Через полчаса после того, как Отто покинул Ясень, нагрянули с обыском. Притянули за уши какую-то чушь. Мол, не так давно вышел на свободу один из подопечных Али, будто бы в одном ограблении заметили его почерк, а раз уж Али пылинки сдувает со своих воришек, то не спрятал ли он преступника по доброте душевной? Увы, этот горячечный бред подтверждал оформленный по всем правилам ордер. Ничего интересного, естественно, не нашли — но как-то странно покосились на незаконченную картину Вивьен.
Эти взгляды можно было бы принять за банальное удивление. В конце концов, стиль Вивьен разительно отличался от всего того, что обычно выставляли в Блюменштадтском дворце культуры. Но Али и Марчелло болезненно остро воспринимали любые, даже самые безобидные, на первый взгляд, странности. Смерть Хельги будто содрала кожу со всех членов семьи, и они ощущали мир сразу голым мясом.
Поэтому они не ограничились тем, что спровадили Вивьен вместе с Арджуной. Артур, который собирался отвечать на выставке за двоих, за себя и юную коллегу, придумал веревочный механизм, позволявший в считанные мгновения собрать все восемь картин в одну стопку. Мало ли, какой контрреволюционный смысл увидят в них чиновники? А так проще будет вырвать искусство из липких бюрократических лап.
На выставке было празднично и людно. Вдоль не занятых картинами стен тянулись длинные столы, на которых стояли нарядные букеты, резные подносы с булочками и кувшины, наполненные ароматными напитками. Марлен, как всегда, приветствовала зрителей журчанием арфы, только мелодия сегодня выходила сдержанной и печальной.
Гости рассматривали на почтительном расстоянии «Мельничный триптих» Артура. Догадывались, что центральное полотно художник написал под впечатлением от полета на воздушном шаре, который закончился трагедией. Ослепительно яркие, сочные краски, нанесенные свободными мазками, звали за собой в это вечное сочетание зелени, золота и синевы, а кокетливые маленькие мельницы, разбросанные посреди летнего простора, делали пейзаж родным и уютным. На левой картине, нарисованной в таинственных сине-лиловых тонах, прелестная белокурая русалка сидела на неподвижной нории и била хвостом по воде, поднимая в воздух брызги-звездочки. На правой картине изображался будничный труд мельника, и теплая охра, спокойный свет, мягкие линии звали подойти поближе, вглядеться — и увидеть, как жернова перемалывают фрагменты человеческих тел.
