— Ребята, мои хорошие, мы еще вернемся, — утешала Зося самых печальных. — Поймите, если мы останемся в подполье здесь и сейчас, у нас уйдет много сил на безопасность, на простейшее выживание, а Республике мы не поможем. Люди хотят покоя, они еще не видят как следует той опасности, что несут новые недособственники в лице чиновников. Массово они не примут нашу сторону, а мы потеряем тех немногих верных союзников, что у нас есть. Мы уйдем в горы, обживемся, перезимуем, устроим там как можно больше наших друзей, которых преследуют здесь. Не торопясь, проанализируем наш опыт, поймем, как действовать в новых условиях. Да наши дети подрастут, в конце концов! И мы вернемся. Пусть не все, пусть лишь самые молодые и полные сил. Но мы не позволим угаснуть сопротивлению и не позволим нашей Республике покорно встать на колени.
— И мы не уходим совсем, — поддержала любовницу Марлен. — Только подумайте! Здесь остаются все научные разработки Милоша и Камиллы, оранжереи, поля, сады... Сердце-цвет угасает, но мы будем верить, что не потухнет совсем. Остаются водопроводы, чары, дороги, все, что вместе спроектировали Артур и... Хельга, а Петра помогала строить. Картины Артура и Вивьен спрятаны в Блюменштадте, но однажды их снова увидят! Портрет Горана висит во дворце культуры и, полагаю, точно никуда не денется. В библиотеке на полках стоят работы Марчелло, и по истории, и по диалогическому обучению, мы уже подпольно издали и распространяем его последний труд. Зося и Герда уже изменили систему здравоохранения. Саид, Али, Арджуна, Отто, Мариуш, Мария уже основательно перетряхнули все силовые и карательные структуры, и прежние страшные казни, бесчеловечное отношение к заключенным, издевательства в армии в полной мере не вернутся никогда. Вы добились запрета лагерей, ребята, это очень, очень много! Мы остаемся... если не физически, то в наших делах.
— Марлен, ты вся в свою племянницу, — заметил Милош. — Скромно умолчала о себе и о том, что почему-то намного реже в семьях бьют женщин и детей, чаще спокойно относятся к разводам и вообще представляют себе, что такое «свобода воли».
Усталые, серые лица светлели одно за другим. Только Шамиль неловко ковырял веточкой костер и плотно сжимал губы.
— Милый? — Камилла осторожно тронула сына за руку.
— Еще кое-что остается, — тихо сказал Шамиль. — Могилы Хельги и дедушки Богдана, наш Ясень... Что с ним сделают? А под ясенем спят Баська и Фенрир.
— Под ясенем ушли Эрвин и Шалом, под Шварцбургом осталась могила Хорька, — подхватил вслед за братом Радко.
— Это грустно, — согласилась Вивьен. — Очень грустно. А в Пиране — моя мама, мама Марчелло. Их могилы там, но они — с нами.
— И мы вернемся! — упрямо тряхнула косами Мира. — Мы обязательно, непременно вернемся.
Ах, что же решить! И бессонный поэт
Философом был до утра.
У звезд и осла попросил он совет,
Меж делом прибил комара.
Измучился весь и с последней совой
Уснул на кусачей траве.
… Ты что тут разлегся?! А, леший с тобой!
Похмелье замучило? Пей.
Продрал он глаза и увидел кувшин,
И ямочек розовый смех,
И рухнул поэт с философских вершин
В молочный целительный снег.
И арфу настроил, как выпил до дна,
И пел для хозяйских детей,
О том, как на мельнице плещет вода
И к павшим летит соловей,
О том, как надежен клинок у бедра,
Когда на коне рядом друг,
И лен вместо шелка совсем не беда
В объятиях любящих рук.
И что бы ни встретил чудной виршеплет
За свой легкомысленный век,
Он в славе и бедности равно поет,
Поет о тебе, человек.
Последний ехидный перелив арфы стих, и Марлен бережно опустила ее на шкуры. Виновато улыбнулась своим слушателям-волкам:
— Я начала сочинять эту песню давным-давно, когда еще не знала фёнов. На моей родине нечасто встретишь представителей других племен... Вот и осталось в конце привычное «человек». Но я имела в виду всех нас: людей, вервольфов, эльфов, гномов, пиктов... Сколько еще нас на земле!
— Много непонятных слов, — покачал головой суровый, но любопытный молодой оборотень. — И совсем непонятно, почему надо петь о человеке.
— Не то чтобы надо, — арфистка взлохматила свои волосы и для храбрости выпила местный травяной напиток. Потому что если уж отважился проглотить эту вонючую гадость, то все остальное тебе точно нипочем. — Я могу спеть о чем угодно. О море, скалах, деревьях, тюленях. Но, если бы я не знала других людей, я не видела бы скалы и море такими. Если бы я не слушала море вместе с моей любимой женщиной, или племянницей, или друзьями, море было бы в моих глазах иным. Человеку нужен человек. Мы нужны друг другу. Это я хотела сказать.
— Ты — человек. Мы — вервольфы, — мудро улыбнулся старый волк. — Мы давно здесь. Мы не против вас, живите рядом. Но мы можем одни.
