— Начнем с внутреннего распространения, — предложил Арджуна и скупо улыбнулся, поддерживая своего командира.
— Правда, не все ж ходить по своим граблям, когда на чужие посмотреть можно, — нахально встрял в разговор старших Саид. Те лишь обреченно посмотрели на него, мол, горбатого могила исправит, и договорились вынести предложение на весенний Совет.
Но торопливое обсуждение объяснялось вовсе не беспечностью командира армии. Во-первых, вопрос не требовал безотлагательного решения, а, во-вторых, Зося по-прежнему оставалась матерью. Которая впервые за прошедшие полгода получила весточку от своего сына, уехавшего учиться в Пиранский университет. Гонец, их добрый знакомый, возвращался в Ромалию с рассветом, а значит, у Зоси и Саида было лишь несколько часов, чтобы прочитать письма Али и ответить ему.
Буйный весенний ливень выплеснул на горы все свои молодые силы и теперь шуршал тихо, ласково, обволакивая лагерь вкусной прохладной свежестью. Зося отдернула шкуру, которая закрывала вход в пещеру, и расстелила одеяло поближе к проему. Саид снял с костра котелок с медом, разлил горячий напиток по кружкам и присоединился к маме. Они почти одновременно вскрыли предназначавшиеся им письма и прижались друг к другу, согретые светом до боли родного изысканного почерка.
И Саид поплыл. Али вряд ли претендовал на звание мастера слова, но яркое воображение и наблюдательность художника подсказывали ему, как выплеснуть на бумагу образы так, чтобы они ожили. Лучник чувствовал, что мерзнет вместе с братом в аудиториях величавой мрачной громады университета и отогревается в уюте маленькой чайханы, упивается ароматом магнолий и стойко переносит вонь выливаемых на улицу помоев, любуется многоцветием разных народностей на центральной площади и содрогается при виде крови тех, кого публично секут на ней. Но больше всего юноша наслаждался тем, что по ведомым лишь им двоим знакам он выискивал посреди красочных описаний мысли, которые вряд ли пришлись бы по душе цензорам обеих стран.
Впрочем, далеко не все требовало полной шифровки. Особенно живо Саида заинтересовал пересказ лекции о вервольфах и последующего спора между студентами.
«Должен заметить, что мне сказочно повезло, и Пиранский университет — воистину колыбель просвещения. Через несколько дней после того, как Алессандро поведал нам жуткую историю жизни и гибели волков, у нас вышла занимательная дискуссия. Мои товарищи с грустью заметили, что уничтожили вервольфов и впрямь жестоко, однако их традиционные жертвоприношения были не менее бесчеловечными. Я полюбопытствовал, следует ли, в таком случае, вырезать те народы, которые и по сей день практикуют убийства по религиозным соображениям. Мнения разделились. Одни ребята считали, что это досадный пережиток, и постепенно подобные верования канут в прошлое. Другие напомнили мне, что нынешние служители не приносят людей в жертву, а спасают заблудшие души. Я же, в свою очередь, напомнил последним, что вервольфы не просто убивали, но обменивали смерть одного на воскрешение нескольких соплеменников. К счастью, мои просвещенные друзья ценят каждую человеческую жизнь и они посчитали такой обмен чудовищным. Мой недоверчивый друг Марчелло спросил, как же нам относиться к судьям и палачам тех двоих саорийцев, которых накануне засекли до смерти за торговое преступление. Нам разъяснили, что казнь — штука неприятная, но необходимая, если мы желаем жить в цивилизованной стране, а не скатиться к дикости вервольфов. И теперь, братишка, я спешу поделиться с тобой знаниями о том единственном боге, поклонение которому и отличает просвещенного человека от невежественного дикаря».
Отсмеявшись вместе с мамой, которой Саид вслух зачитал этот отрывок, лучник задумался. Если Али куда больше волновала не история, а современность — по понятным причинам, — то для него минувшей осенью вервольфы стали частью современности. По крайней мере, один из них. И почему он, дурак, околдованный той сказочной ночью, не удержал волка хоть еще на пару минут, не попросил о новой встрече?
Но время поджимало. Саид отложил самобичевание на потом и начал сочинять ответ брату. Конечно, ему приходилось труднее, чем Али, потому что он описывал будни подполья так, чтобы о существовании последнего никто не догадался, попади письмо в руки врагам. Но юноша справился, поставил точку и собрался уже сложить лист... И вдруг тоска, с которой он упорно боролся все эти месяцы, нахлынула, затопила все его существо — и пролилась на бумагу коротким яростным признанием: «P. S. Я люблю тебя, а ты меня бросил. Вы оба с Милошем меня бросили...»
