— И правда голодный. На вот, наешься как следует, — светловолосый развязал кошелек и протянул юноше монеты — в два раза больше условленного.
— Доплата за подлинность? — усмехнулся фён и взял деньги. Оставляя в ладони опешившего ромалийца ровно половину. — Пожалуй, я откажусь.
К середине ночи мама начала понемногу приходить в себя. Насколько к ней вообще подходили подобные слова. Но, по крайней мере, ей не мерещились в каждом углу ожившие трупы с почерневшей кожей и бледные духи с фосфоресцирующими синими глазами, которые норовили сжать полупрозрачные когтистые пальцы на шеях ее детей. Джордано в свои годы плохо переносил две бессонные ночи подряд, а потому Энцо и Марчелло осторожно отнесли задремавшего отца в свою комнату и до рассвета остались с мамой. Кажется, очередной кризис миновал.
Утром пришла сиделка, и братья оставили на нее обоих родителей, а сами отправились в университет. И выполнять отцовскую работу, и преподавать и учиться.
Первые две пары по древнему праву пролетели будто во сне. Марчелло машинально, бездумно записывал слова лектора, а сам не столько даже душой, сколько телом мечтал о следующем занятии у Алессандро. Там он встретит Али и просто привалится к нему. Ничего не объясняя, друг прекрасно знал о его беде. Просто почувствует плечом теплое плечо и слабо улыбнется в ответ на солнечную понимающую улыбку.
Но по закону подлости в аудитории гораздо раньше Али появились совсем другие студенты. Поутихшая было травля злополучного эльфа возобновилась с новой силой. К счастью, хотя бы Яри в этом кошмаре не участвовал. Гном молча сидел на первом ряду и хмуро сверкал антрацитовыми глазами, взирая на мрачное представление.
— Хорошо, что ты вовремя мне по голове дал, — вместо приветствия сказал он Марчелло и кивнул в сторону группы парней, окруживших темноволосого.
— Вам не надоело? — рявкнул переводчик, расталкивая товарищей. — Что на этот раз? Эльфы месят хлеб на крови человеческих младенцев?
— Почти угадал, — недобро осклабился рыжий студент. — Вчера разудалый эльфийский всадник случайно, заметь, совершенно случайно затоптал насмерть одного мальчишку, а второго — покалечил. Они считают, похоже, что им в Пиране закон не писан!
— А учебники по логике явно не для тебя написаны, — заметил Марчелло. — Да и зачем логика тому, кто пляшет под чужую дудку.
— Под какую это дудку? — возмутился рыжий.
— Марчелло, ты плохо думаешь о нашем товарище, — встрял подоспевший Али. — Он у нас совершенно самостоятельный и добровольный поборник справедливости. Которому совершенно случайно плевать на тех детей, которых на прошлой неделе угробили в порту. Кажется, совместными усилиями лимерийцев, ромалийцев и даже одного моего соплеменника. Кстати, напоминаю вам о том, что весь ваш праведный гнев вы можете обратить на Алессандро. Вон он как раз идет!
Аудитория заворчала, зашумела, но при появлении историка студенты разошлись по своим местам. До начала лекции оставалось около четверти часа.
— На два слова, — вполголоса сказал художник своему другу и, не оборачиваясь, вышел в коридор. У заколоченных дверей он припер переводчика к стене и зашипел на него: — Ты, блядь, чем думал, когда про чужую дудку завернул? Ты хочешь, чтобы нас заметили раньше, чем мы напишем одну-единственную листовку? У тебя есть гарантии, что среди наших сокурсников нет провокаторов? Профессор, кончай уже витать в облаках!
— Я постараюсь, — понуро опустив голову, пробубнил Марчелло. — Но я и правда плохо соображаю, две ночи не спал, мама же. Ты знаешь.
— Ох, прости, — Али отступил на полшага и мягко коснулся плеча приятеля. — Как Лаура, хоть чуть-чуть полегче?
— Да, приступ ночью прошел, — переводчик замер, наслаждаясь тем, ради чего он, собственно, так спешил на лекцию Алессандро. Но вдруг засмущался, засуетился и неловко, боком попытался обойти художника. Нервно передернулся и жалобно попросил: — Пойдем, а то опоздаем к началу.
Дурак. Круглый дурак, растяпа и тупица. Ведь грызло же его, и на лекциях, и весь вечер не отпускало! А дошло только сейчас, когда мама, светлая, умиротворенная, ласково поцеловала в макушку задумавшегося над переводом сына и поставила рядом с ним чашку с жасминовым чаем.
Постепенно молодой саориец, казавшийся в первые недели знакомства простым и наивным, раскрывался перед ним будто чудесный связанный чай, который он однажды, с год назад, попробовал в чайхане. Тугой душистый шарик постепенно распускался в воде подобно сказочному цветку. Так и Али. Мягкий, приветливый, покладистый, стойко сносивший все выверты характера своего друга — а Марчелло прекрасно знал, что становится невыносимым, когда с головой уходит в очередную проблему, — вполне мог и характер показать, и чего-то потребовать не терпящим возражений тоном. В конце концов, он был у себя на родине подпольщиком. Вряд ли его руки уверенно держали только кисть.
Но художник неизменно держал себя в руках. Уставший, замотанный работой, с красными от недосыпа глазами, он не позволял себе срываться. Никогда.
