Их с Селькадцем (
Но даже этого Дартону не хватило. Птица, потеряв перья, обернулась… то, что Арди прежде принял за искрящийся молниями клюв, на деле оказалось пучком стрел. Стрел из белоснежных, пылающих искр. Как если бы внутри плазмы то и дело происходили миниатюрные взрывы, излучавшие вспышки энергии.
Ардан успел захлопнуть крышку стального ледника, под который Аркар переоборудовал старый оружейный сейф, как раз за мгновение, как теперь уже стрелы молний разлетелись по помещению. Видимо те, по мнению создателя заклинания, должны были завершить начатое.
Птица, оберегаемая щитом, доставляла заклинание в нужное место, каменная крошка разбивала защиту, какую могли бы возвести маги или за которой укрывались обычные военные, а под конец уже стрелы из плазмы ставили жирную точку.
Горящую, кипящую, искрящуюся точку. Ардан слышал отдаленные, гулкие хлопки — кислород буквально лопался в местах, где стрелы соприкасались с поверхностью. А та, в свою очередь, дрожала сродни тому, как дрожала земля под поступью горного тролля.
— А ты шустрый, Имперский зверь!
Ард ощущал, как постепенно плавилась армированная сталь ледника, и как еще немного и раскаленный металл, вместе с раскаленным воздухом, хлынут внутрь его «убежища» превращая юношу в хорошо подкопченный, но, увы, сгоревший кусок мяса.
Ардан уже занес было посох, чтобы использовать свое самое лучшее заклинание — Ледяные Цветы, как тут же замер. Он лежал посреди ледяного ящика, окруженный холодом. Тот обитал здесь так долго, что успел сродниться с морозной поверхностью, стали. В этих владениях, не знавший жара и тепла, властвовал лед. Столько, сколько тот себя помнил.
А теперь кто-то снаружи, чужой и незнакомый, пытался прорваться в его королевство стужи, принеся с собой враждебную стихию. И мороз потянулся. Потянулся к тому, в ком чувствовал пусть и маленький, совсем микроскопический отблеск самого себя.
Ард, в напряженные моменты не особо полагающийся на искусство Эан’Хане, вдруг понял, что у него получился. У него точно выйдет. На этот раз все будет совсем не как на Складской улице, когда они с Аркаром выручали Бориса.
Он справится.
Ардан мысленно потянулся к холоду, отвечая тому взаимностью на ледяной зов. Мороз наполнил Арда. Горными ручьями, засыпающими в наступлении зимы, тот заструился по его венам. Ветрами далеких горных вершин он наполнил его легкие. И силой, с которой ледяные шапки, скользя по весне на пологих склонах, дробя вековые камни и срезая целые скальные пики, лед наделил его волю.
Ардан произнес слово. Не губами. А своей волей. Разумом. И Лей.
И мороз отозвался. Впервые за почти одиннадцать лет, мороз отозвался своим именем.
Дартон, не зная, сколько еще времени будет функционировать его Лей-протез, не сводил взгляда со странного вида ледника, больше напоминающего по форме и виду старый, оружейный сейф.
Его заклинание, по три луча каждой звезды, отправляло к Вечным Ангелам куда более опытных и сведущих магов, нежели капрал второй канцелярии, Ард Эгобар. Странный смесок, которого его нанимателям, зачем-то, понадобилось доставить в «
Вот только вспоминая, чем все закончилось в злополучном поезде, Дартон лучше оправдается почему цель задания скоропостижно скончалась, нежели опять рискнет.
За годы работы сперва в качестве офицера по обеспечению магического правопорядка в Радане, а затем, после далеко не почетной отставки, в качестве наемника за звонкую монету, Дартон встречал разных противников. Сильных и слабых. Трусливых и отважных. Умных и тех, кто лишь мнил себя таковым.
И, пожалуй, Ард Эгобар не относился к каким-то выдающимся личностям. Он и в подметки не годился большинству из тех, чьи тела Дартон перешагивал и даже не запоминал имен.
И все же…
И все же, именно это имя — Ард Эгобар, Дартон запомнил. И именно та схватка в поезде все не выходила у него из головы. Те два холодных, внимательных, янтарных глаза, которые, будто приколотые, неотрывно следили за каждым движением в вагоне. Впервые, за почти двадцать лет своей «работы», Дартон на миг ощутил себя не охотником, загоняющим жертву, а этой самой жертвой — добычей. Которую внимательно и хладнокровно оценивают, мысленно препарируют вычленяя самое важное и отмахиваясь от несущественного.
И впервые за годы Дартон, как в детстве, когда за ним гналась стая бездомных псов, почувствовал нечто, что, наверное, мог бы назвать пусть и не страхом, но тревогой.
