Матабар V полностью

Что должен был чувствовать сейчас Арди? Он уже привык, что другие Первородные видели в нем человека и, в целом, абстрактное явление, портящее им их складную картину бытия. Тоже самое можно было сказать и про людей.

Ардан не то, что чувствовал себя чужим среди и тех и других, скорее это «и те и другие» хотели бы, чтобы он таковым себя и видел.

Но пленный Фатийский эльф-полукровка совсем иная история. Иностранный военный, взятый в плен в ходе контр-диверсионной деятельности. Ни преступник, ни террорист, ни заговорщик.

Враг из враждебной страны, выполнявший приказ.

Ардан не чувствовал к нему ни ненависти, ни призрения, ни страха.

Скорее — вообще ничего не чувствовал. В том числе ни сострадания, ни жалости, ни даже какой-то поверхностной эмпатии.

Странное чувство.

Будто смотришь куда-то в пустоту перед собой.

— Эй, капрал, — буркнул позади него Мшистый. — я может и не понимаю, что вы там говорите, но даже мне понятно, что это не перечень вопросов. Так что приступай к своей работе.

Ардан вздрогнул, прокашлялся и поднял перед глазами опросный лист.

— Откуда у тебя символы племен Армондо? — задал он первый вопрос.

Арди, признаться, ожидал, что эльф опять засмеется и замолчит, но тот так не поступил.

— Я был рожден на севере Империи, мальчик, — лицо полукровки застыло и взгляд чуть поник.

Он вновь выглядел, как и в момент, когда Ардан вошел в вагон. Немного утомленным и слегка печальным.

Эльф говорил, а Арди синхронно переводил на Галесский. И по мере рассказа эльфа становилось понятно, почему тот отказывался говорить на Имперском. Он его понимал, но уже не мог нормально сформулировать мысли на почти забытом языке

— В резервации Первородных. Она называлась Налакит. В очередном прорыве границы конницей Армондо мне не повезло оказаться в числе пленников, — эльф говорил ровным, лишенным сожаления или переживаний тоном, но Арди слышал, как порой сбивалось с шага его сердце. — Меня продали как игрушку для сына вождя одного из прибрежных племен. Вместо женщин он предпочитал… женоподобных юношей. И пока я не вырос, сын вождя пользовался мной так, как хотел… и когда хотел.

Ненадолго эльф замолчал, коснувшись пальцами одного из витка узоров на правой руке. И кольца. Простой, железной полоски, неумело и неловко скованной в круг.

— Когда я стал старше, мне повезло подавать еду гостям на Оркомаадад. Знаешь что это?

Ардан кивнул.

— Обычай в Армондо. Когда соседние племена съезжаются, чтобы обсудить торговлю и споры.

— Ты хорошо образован, мальчик, — дернулись уголки губ эльфа. — На Оркомаададе меня приметил шаман племени. Он заметил, как я шептал над водой, чтобы та затвердела в глотке сына вождя племени, которое удерживало меня. Шаман не вмешался. Тот смертный помер в хрипах, криках и отчаянии. Он раздирал себе горло ногтями, но никак не мог вытащить то, что там застряло. Быстро умер. Жаль. Я хотел, чтобы он дольше испытывал все, что заставлял терпеть меня на протяжении почти пяти лет. Мне исполнилось шестнадцать в тот день.

Ардан почувствовал как спину покусывает липкий холод. В ушах прозвенел истошный вопль Иригова и безжизненные, пропахшие порохом слова Петра Огланова:

« Ублюдков учат болью.»

Милар потом рассказывал что-то о том, что среди власть имущих подобные извращения распространены… из-за их положения. И чувства собственной исключительности. Мол, те, кто добрался до власти. Большой власти, настоящей. Такие извращения становятся лишь еще одним способом подтвердить свою исключительность. Им доставляет удовольствие не сам процесс, а ощущение того, что « им, особенным, можно, а остальным, простым смердам — нельзя».

Наверное, подобный ход изломанных и исковерканных грехами мыслей присущ не только Империи, но и вообще — всем людям… и Первородным тоже.