Я снова взглянул на Люси. Она внимательно и с восторгом оглядывалась по сторонам. Она даже не достала свой альбом. Хотя двигались мы достаточно медленно, но дорога, изрезанная глубокими колеями, после недавнего дождя стала скользкой, что не давало Люси возможности взяться за карандаш, даже если бы она и пожелала сделать это. Но все-таки я склонен был полагать, что она целиком отдалась созерцанию окружающей природы, и более ей не требовалось никакого занятия. Я готов был поклясться, что она начисто забыла о моем существовании.
Вот только я никак не мог выбросить из головы мысли о ней, для меня это представлялось решительно невозможным. Я вспоминал, как держал ее в своих объятиях на корабле, и с тех самых пор – впрочем, намного раньше, признался я самому себе – к чувству дружбы, которая связывала нас, примешивалось еще и некое желание, удовлетворить которое я не мог, во всяком случае с ней. Следует отметить, что и мне самому оно внушало определенное беспокойство. Как уже часто бывало раньше, я следил за поворотом ее головы, любовался изгибом ее губ, чувствовал прикосновение ее хрупкого плеча, ощущал жар ее тела, когда она, сидя рядом со мной в сером дорожном платье простого покроя, касалась меня бедром в такт движению повозки. И в который раз, как уже бывало раньше, я безуспешно пытался занять свой разум посторонними вещами, но письмо Каталины оставалось единственным предметом, достойным моего внимания.
Внезапно я испытал потрясение, по силе равное тому, которое вызывало во мне движение по столь ухабистой дороге, и с удивлением осознал, что более не чувствую себя связанным любовью к Каталине. Она даровала мне свободу.
Мы разговаривали мало. Люси казалась слишком поглощенной созерцанием окружающей нас красоты, чтобы поддерживать оживленную беседу, а я помнил эту дорогу еще по прежним временам. И пусть живописная местность не уставала поражать меня своим величием, все-таки восторг, который она всегда во мне вызывала, никак нельзя было сравнить с тем восхищением, которое я испытывал сейчас. Глядя на Люси, я как будто видел ее глазами и позолоченные лучами заходящего солнца отвесные скалы, и суровую жесткую зелень деревьев, вцепившихся корнями в их разломы и трещины, и белую пену волн, разбивающихся о подножие утесов далеко внизу. Видел все это словно в первый раз. Что до Люси, то окружающая природа настолько привлекла ее внимание, что в ее глазах я видел отражение каждого облачка в небе, каждого ручейка и каждого мокрого камешка на его берегу.
Дорога обогнула очередной утес, сосны и каштаны скрыли от нас морскую даль. Внезапная прохлада, поджидавшая нас в тени деревьев, заставила Люси очнуться. Она медленно повернулась ко мне и задумчиво улыбнулась, словно приходя в себя после взрыва страсти.
– О Стивен, большое вам спасибо, – прошептала она, поднесла мою руку к губам и поцеловала.
Я пребывал в некоем восторженном оцепенении, пока мы не миновали наконец последний поворот, и дорога пошла вниз по склону холма к Мотрико.
Гостиница, в которой мы намеревались остановиться, осталась такой же, какой я ее помнил, – не слишком большой и роскошной, зато чистой и с цветочными корзинами на подоконниках. Как мне показалось, хозяйка, провожая нас в наши комнаты, ничуть не заинтересовалась ни нашим мнимым родством, ни другими взаимоотношениями, которые могли нас связывать. Комнаты наши располагались напротив друг друга, а двери их выходили прямо в маленький внутренний дворик. Ощущая желанное прикосновение холодной воды, я с удовольствием смыл с себя дорожную пыль, наблюдая за голубями, ворковавшими на голубятне, и присоединился к Люси в пустом обеденном зале, где мы заказали отличное вино, сыр и домашнюю ветчину. Люси ела с большим аппетитом, чем я ожидал от нее, хотя по-прежнему явно пребывала мыслями где-то далеко. Беспорядок и суматоха, воцарившиеся в моей голове и чувствах, отразились на моем аппетите, так что под конец я даже испугался, что Люси может поинтересоваться, почему это я, против обыкновения, ем так мало. Стакан вина, однако, несколько успокоил меня, и я с радостью согласился на ее предложение совершить небольшую прогулку.
