Я человек любопытный и однажды пошел смотреть демонстрацию на Данфер-Рошро. У меня был шок оттого, что массы чего-то хотят. Я тогда прожил здесь всего 2–3 месяца, и мне казалось, что в Париже существует баланс между жизнью города и жизнью людей. Местная демонстрация была для меня целым событием. Мне кто-то бутылкой чуть по голове не заехал. Я честно скажу, что до сих пор не пойму, за что эти люди борются, что им нужно. То, что Россия получила в момент перестройки, французы уже 200 лет имеют как подарок. И это было для меня первым великим удивлением.
Мне же свойствен эгоцентризм, то есть я живу сам с собой. Поэтому мне трудно сказать, что что-то изменилось. Главное, что я сам не изменился. А со мной все остальное, значит, тоже не изменилось. Но я, с другой стороны, не могу сравнивать ту мою жизнь в России с этой французской жизнью. Это абсолютно разные углы зрения, разные культуры, разные социальные защиты, разные обстоятельства. Люди вроде одни, а все другое. Для меня переезд – это как бы иной кусок жизни ко мне переехал, а все-таки пришлось принять и позитивные стороны Парижа, и негативные. В каком-то плане я стал немного частью Парижа. В Париже много исторической свободы. Я не изменился, но я стал тем, кем, видимо, должен был стать. Сейчас, конечно, для меня нет ничего странного, что я нахожусь здесь. Между мной и пространством этого города возникла любовь. Я, будучи здоровым, бродил по моей улице, по кладбищу Монпарнас, по моему кварталу и чувствовал себя здесь как в своей родной Тарусе. И здесь я серьезно заболел уже 12 лет назад, лечился и снова возвращался на свою улицу. Сейчас даю интервью из больницы, где снова лежу и надеюсь на выздоровление. Улица Кампань-Премьер мне близка, и, когда я прилетаю из России и еду на такси по бульвару Монпарнас, я говорю по-французски: «Rue Campagne Première, 23». И я надеюсь, что в конце концов эта улица меня тоже примет и я войду в ее историю.
